А вот дедушка, похоже, жалости не знал. Целых два дня молчал, как партизан, словечка им не сказал, а на третий день устроил приём. Приглашение на приём в письменном виде им принёс Рафал.

Вручая брату конверт с красивой открыткой, которой в самой торжественной форме, по всем правилам дипломатических приёмов, они с Яночкой приглашались на праздничное торжество, Рафал озабоченно заметил:

— И пошевеливайтесь, а то дедуля выглядит так, что вот-вот лопнет, если хоть на минуту задержитесь.

— А зачем потребовалось писать вот это? — удивлялся Павлик, мчась по лестнице вслед за Рафалом и размахивая официальным приглашением, которое пришлось читать на ходу. — Не мог просто так позвать?

— Чтобы было торжественнее, — пояснил Рафал. — Да что там открытка! Он сказал — ради такого случая готов был приглашение даже на камне высечь, лучше всего на мраморе, и золотыми буквами, да времени у него нет.

— А что, ему удалось все отыскать? — спрашивала поспешавшая за ними Яночка.

— Не знаю, мне он не сказал. Сейчас все узнаем!

Дедушка и в самом деле с большой помпой обставил торжество. На столе возвышался огромный торт, лежали коробки с шоколадом, стояли бутылки с кока-колой. Бабушка внесла чай.

— Знаю, все вы помешаны на марках, и сегодня, так и быть, не стану вам мешать, — милостиво заявила она. — Ешьте от пуза, но советую пить побольше чаю, не то плохо будет. Чай пейте горький!

Бабушка удалилась, а дедушка стал распоряжаться:

— Садитесь и угощайтесь, мои дорогие. Хотя нет, давайте не сразу…, почтим успех минутой стояния!

И сам встал со своего кресла. Постояли.

— Так вот, — столь же торжественно продолжал дедушка, — вот тут перед вами лежит половина коллекции пана Франтишека. Сорок с лишним лет бесплодных поисков, бессонных ночей, напрасно растраченных сил…, эх, да что говорить. Я уже потерял надежду, и тем не менее вот она — эта бесценная коллекция! И найдена она благодаря вам!

Дедушка поступил очень мудро, не объявив минуты молчания, ибо в ответ на его слова последовал мощный рык. Так внучка и оба внука отметили радостную весть. Дедушка присоединил свой голос к победному кличу, и прозвучал он действительно впечатляюще.

Нет, как ни любили внуки торт, кинулись они не к нему. Три головы столкнулись лбами, когда наклонились над разложенными на письменном столе марками.

— Дайте мне посмотреть! — отталкивая братьев, кричала Яночка. — Дайте лупу! Да уберите же свои дурацкие головы!

— Свою убери! — огрызнулся Павлик. — Всем хочется посмотреть.

Рафал уже схватил лупу, да вспомнил о необходимости соблюдать солидность и сдержанность, приличествуемые его возрасту, и не стал спорить с этой мелюзгой.

— Ладно, я потом посмотрю. Дедуля, почему только половина? Ты сказал — половина? Значит, только половина успеха.

— Рассказывай же, дедуля! — затормошили дедушку внуки. — Рафал прав, коллекцию поглядим после, сначала за стол! — сказал сияющий дедушка, но сам не удержался:

— Я расположил марки так, как это делал пан Франтишек, парами. Глядите — чистая и гашёная, с одной и той же матрицы, с теми же характерными дефектами в надписях…

Много времени прошло, пока дедушка настолько успокоился, что смог приступить к связному рассказу.

— Ты правильно сказал, Рафал, — попыхивая трубкой, начал дедушка. — Это только половина успеха. И вряд ли мы добьёмся полного, ибо остальное рассеяно по свету. Собрать не удастся. Я счастлив, что вот это удалось спасти и опять собрать в коллекцию.

— Дедуля, это было у Баранского? — тормошила дедушку Яночка. — И он племянник той пожилой женщины, с которой тогда тебе удалось пообщаться?

— Да, это он. За тридцать лет немного изменился, но оказывается, я был прав, уже тогда испытывая к нему неприязнь.

Облизывая ложку и положив себе ещё кусок торта, Павлик спросил:

— И ты не знал, что этот человек — Баранский? Ведь ты же видел его в клубе сто раз.

— Представьте, не знал, ведь его внешний вид был мне неизвестен, а фамилия Баранский у нас очень распространена. Я сам знаю троих. Во времена далёкой молодости он был худым и хилым, носил длинные волосы, а теперь — сами видели. А слышал о нем много. Очень опасный это человек, способный на любое преступление ради наживы. Знал я также о поддельных печатях экспертов, но не имел понятия, кто их изготавливает и пользуется ими. Мне даже в голову не приходило, что именно Баранский является главарём шайки преступников.

— Как? Все ещё является? — встревожился Рафал.

Дедушка вроде как немного смутился.

— Ну, что вам сказать?.. На какое-то время, возможно, и затаится, но боюсь, переждёт немного и опять примется за своё. Конечно, теперь ему будет труднее заниматься мошенничеством, мы предупредим о нем всех филателистов, постараемся дать в печати информацию о фальшивых марках, но кто знает…

— А разве его не посадят в тюрьму? — огорчился Павлик.

— Нет вещественных доказательств. Марки с фальшивыми надпечатками и сами штампы, а также поддельные печати экспертов он успел то ли спрятать, то ли уничтожить, боюсь, следствию трудно будет сформулировать обвинительное заключение.

— Тогда непонятно, как тебе вообще удалось вырвать у него вот эту половину коллекции, — заметила разочарованная Яночка.

— Пришлось пойти на компромисс, — сокрушённо признался дедушка. — Этот негодяй сам ко мне обратился и сказал, что вернёт марки при условии, если я лично не стану его преследовать. Знает, что мой авторитет в мире филателистов довольно…, гм…, высок. И ещё сказал что-то совсем мне непонятное. Второе «если». Поставил условие, что я ни слова никому не скажу о моем внуке. Теперь я считаю себя вправе и от вас потребовать объяснений, ибо ничего не понимаю. При чем тут мой внук?

И дедушка вопросительно поглядел на внуков. Павлик и Рафал, забыв обо всем на свете, уничтожали торт с такой жадностью, будто неделю ничего в рот не брали. Павлику даже удалось захлебнуться кока-колой, он долго откашливался, а старший брат помогал младшему проглотить застрявший в горле кусок, изо всех сил колотя его по спине.

Никто из внуков, естественно, не информировал дедушку о драматических событиях той памятной ночи. Впрочем, не только дедушку. Все трое очень боялись, что о происшедшем узнают и без них, и тогда всем троим здорово нагорит. Но вот прошло несколько дней, их никто не трогает, появляется надежда, что так никто и не узнает, а туг этот идиот Баранский чуть сам не проговорился дедушке!

— Дедуля, ведь нам удалось благодаря дедуктивному методу накрыть всю шайку, — осторожно начала Яночка, — а Павлик, мы тебе рассказывали, собственными глазами видел поддельные печати и штампы. Наверное, потому они и упомянули о Павлике.

— Наверное, — не очень уверенно согласился дедушка. — Но сам он вряд ли пошёл бы на мировую, на него оказали давление те самые сообщники, которых вы тоже вычислили благодаря дедуктивному методу. Пан Файксат и адвокат Окуличко.

— Очкарик! — опять заорала диким голосом Яночка, срываясь с места. — Я и забыла вам сказать. Пани Пекарская мне сообщила, что он такой же адвокат, как…

— …как я балерина? — подсказал Рафал.

— Вот именно! Никакого института не кончил, его исключили за махинации, которыми он уже на первых курсах занялся. И теперь те наследники, что его наняли, локти себе кусают!

— Интересно! — заметил дедушка. — Тогда мне понятно, почему он так настаивал на полюбовном решении нашего вопроса. И когда на него оказали двойное давление пан Файксат и пан Окуличко, Баранский не выдержал и отдал мне марки.

— Отдал? — пожелала убедиться Яночка.

— Продал, — поправился дедушка. — Вернее, я с ним поменялся. По-честному. Отдал ему тоже очень ценные. И у меня создалось впечатление… Не хотелось бы бросать подозрение на невинного человека…

— На Баранского можешь бросить, — позволил Павлик.

— Так вот, у меня создалось впечатление, что он сразу же пустил мои марки в дело. Вы мне упоминали о том, что узнали — благодаря вашему испытанному дедуктивному методу — о каком-то иностранце, которому Баранский собирался за бешеные деньги продать коллекцию пана Франтишека.

— И теперь у тебя создалось впечатление о том, что он надул этого иностранца? — спросил Рафал. — Езус Мария, меня таки мутит. Дайте немного горького чая…

Яночка встревожилась.

— Дедуля, а ты уверен, что тебя он не надул? Что отдал тебе все марки из коллекции пана Франтишека? Что не припрятал хоть часть?

— Уверен, — улыбнулся дедушка. — Вот вы как-то спрашивали меня о некоем Пшеворском…

— Пани Наховская! — опять заорала Яночка. — Я с ней говорила, и она тогда сказала… Она знала Пшеворского!

Дедушка кивнул и выпустил из трубки клуб дыма.

— Пани Наховская просила передать вам привет и огромную благодарность. «Безграничную», так она выразилась. Говоря между нами, учтите, это большая тайна, об этом никто не должен знать, но её сына уже давно шантажировала банда мерзавцев. Я не все понял, но именно из-за этого бедная женщина чуть с ума не сошла. И спас её сосед, некий пан Левандовский, я с ним уже познакомился. Очень милый молодой человек. Правда, немного излишне, на мой взгляд, этот молодой человек подчёркивал свои заслуги, не очень знаете ли.., скромно, но должен признать, он и в самом деле провернул грандиозную операцию. Наверняка были помощники, но он так приписывал себе все заслуги, что, признаюсь, неприятно было слушать…

— Молодец Левандовский! — шепнул Павлик сестре. — Старался! Слушай, у тебя не найдётся солёного огурца? Или хотя бы кислого-прекислого апельсина? Что-то захотелось.

Строго глядя на внуков, дедушка повторил:

— Так что учтите, о сыне пани Наховской никто не должен знать, вам я сказал под большим секретом.

— Могила! — заверили дедушку внуки, и он успокоенный продолжал:

— Так этот негодяй Баранский поначалу пытался меня шантажировать, — дескать, пани Наховской придётся худо, а я уже знал и ему в ответ — ничего не выйдет, с шантажом покончено! Баранский кинулся к ней, а она как раз ремонтировала двери пустого чулана. И это немного сбило с него спесь.

— Ну, и оказалось…

— …и оказалось, что Пшеворский был тем неизвестным, который вскоре после войны раскопал в развалинах дома пана Франтишека его марки…

— И это ты узнал только благодаря пани Наховской? Только она знала об этом?

— Только она, — подтвердил дедушка. — Оказывается, Пшеворский жил в одном доме с паном Франтишеком и слышал о его бесценной коллекции. Сам он не был филателистом, марки раскопал только для того, чтобы продавать их. Он и составил список марок, в котором отмечал, что и кому продаёт. К пани Наховской обратился как к эксперту, она определяла стоимость марок. Вскоре поняла, что имеет дело с ценной коллекцией, попросила список у Пшеворского, пока то да се, началась эта неприятная история с её сыном, и пани Наховская уже не могла мне передать список, её начали шантажировать. Баранский даже заставлял её то занижать стоимость марки, то искусственно завышать, в зависимости от своих потребностей, и бедной женщине приходилось идти на такие махинации. Как она только с ума не сошла — не знаю. И вот теперь, когда её освободили от этого беззастенчивого шантажа… Благодаря пану Левандовскому.

— За что же нам безграничная благодарность? — простодушно удивился Павлик.

— Кажется, вы поддержали её добрым словом в трудную минуту, — предположил дедушка, а Яночка подумала — видно, не очень правдоподобно получилось у пана Левандовского приписывание себе всех заслуг по освобождению пани Наховской от шантажистов и вывозу наворованного имущества, и женщина сама догадалась об их участии. А может, простодушный молодой учёный и проговорился ей? Ну да что теперь…

— Что ж, — сказала девочка, отодвигая от себя тарелку и стараясь больше не смотреть на торт, — все хорошо, что хорошо кончается. Теперь ты можешь нам рассказать все в подробностях, в хронологическом порядке. Кто что сделал, кто что сказал, год за годом. А о последних днях — по минутам!

— Полностью присоединяюсь к предыдущему оратору, — сказал Рафал и тоже отвернулся от сладостей, — Где же этот горький чай?

В отличие от внуков, дедушка ограничился только одной порцией торта, поэтому не ощущал в себе никаких неприятных симптомов. Напротив, в нем росла и расцветала радость по поводу одержанной победы, и рассказывать о марках он мог бесконечно. Расположившись поудобнее в своём кресле, он набил трубку свежим табаком, раскурил её и принялся рассказывать, с наслаждением смакуя малейшие эпизоды марочной эпопеи.