В Валбжих мы поехали вместе с Мачеком. Ни малейшего следа Бенона Гоболы там обнаружить не удалось.

— Что делать? — размышляла я вслух, глядя на громадный жилой дом, выросший на месте того, где тридцать лет назад проживал бывший немецкий ординарец Бенон. — Пойти к районным властям и притвориться, что намерена писать историю Валбжиха, выбрав в качестве примера вот этот дом? Или сразу идти в милицию?

— Или к дворнику, — продолжал рассуждения Мачек. — Но и в милиции, и дворнику надо сказать, зачем мы его разыскиваем.

— Как зачем? Узнать о моей родственнице, пропавшей в последние дни войны. Я давно разыскиваю ее и вот узнала, что Гобола располагает какими-то сведениями о ней. А у нее дети за границей, просили меня узнать о мамочке, хотят на ее могиле памятник поставить.

Идея с памятником очень Мачеку понравилась, и мы поделили между собой учреждения, чтобы сэкономить время. Ну и выяснилось, что из всех учреждений только милиция не подвела. Правда, участковый был молод и ничего не слышал о Бе-ноне Гоболе, но дал нам хороший совет: разыскать предшественника его предшественника на многотрудном посту участкового. Тот предыдущий предшественник уже давно на пенсии и разводит у себя в деревне кроликов, но молодой участковый много слышал о нем и очень советует порасспросить его. Очень любознательный был участковый... И живет недалеко, всего сорок километров.

Мы с Мачеком поехали и не пожалели. Любознательный участковый хорошо помнил Гоболу, и не столько из-за него самого, сколько из-за доноса, который на него поступил. Лет десять назад. Дескать, к этому Гоболе приезжают иностранцы из ФРГ, наверняка шпионы. Милиция обязана была проверить, донос оказался ложным, но вот в памяти старого милиционера остался. Кто писал донос? А как же, помню, я все помню. Трудзяк писал, Чеслав Трудзяк.

Когда мы ехали обратно, Мачек сказал:

— Знаешь, доносчик может оказаться для нас полезнее самого Гоболы, ты так не считаешь?

— Чеслав Трудзяк, — с сомнением покачала я головой. — Ох, не знаю. Теперь и его будем искать?

А ты не считаешь, что количество причастных к нашему делу возрастает с устрашающей быстротой? И придется нам с тобой остаток жизни провести в Валбжихе.

Вопреки моим мрачным предположениям Трудзяк отыскался просто-таки до неприличия легко, достаточно было заглянуть в телефонный справочник города Валбжиха. И оказался самым что ни на есть типичным общественником-энтузиастом, из тех, кому некуда девать кипучую энергию. Историю с Гоболой он помнил прекрасно и до сих пор не мог простить властям, что они оставили без внимания его «сигнал».

— Жил я тогда как раз напротив Гоболы и все видел, — рассказывал Чеслав Трудзяк, довольный тем, что у него нашлись слушатели. — То и дело к нему приезжал один подозрительный тип на машине с немецкими эфергешными номерами и по целым дням шептался с Гоболой, очень подозрительно это выглядело, все старались, чтобы их никто из приличных людей не услышал, И еще один приезжал, так наоборот, не показывался Гоболе на глаза, а следил за ним. Тот едет на велосипеде, а этот приезжий следом за ним на своей машине, спрячется за углом и подсматривает, куда тот свернет. Как я намучился, выслеживая их! А еще один приезжал за какими-то бумагами, под курткой их вынес, но я все равно увидел... Они вместе работали. Фамилия его Грипель, можете записать.

Грипеля мы с Мачеком тоже разыскали. Разговор поначалу не клеился, от сказочки о родственнице и памятнике на могилке пришлось отказаться.

Сказала, что мне очень надо расспросить Гоболу об одном очень важном для меня деле. Грипель поверил мне и дал адрес Гоболы, который переехал, оказывается, в Болеславец и работает на тамошнем комбинате.

— Уехал он, потому что боялся, — признался Грипель.

— Покоя не было от всяких таких... ну, нехороших людей, издалека приезжали, у Бенека были какие-то бумаги, может документы, еще с войны остались. А Бенек человек смирный, ему бы спокойно жить да работать. Вот он и уехал куда подальше. Сначала в Легницу, а года через три в Болеславец, устроился там на комбинат.

— А что эти люди от него хотели?

— Я толком не знаю, Бенек неохотно говорил о таких делах. Знаю лишь, был у него в молодости друг, то ли землемер, то ли кто еще, я запомнил, потому что очень смешно его звали. Ох, кажется, забыл. То ли Пикус, то ли Фикус... Да, Зефусь! Этот Зефусь устроился в тех краях под Болеславцем лесничим, может, Бенек потому тоже туда сбежал. Впрочем, точно не знаю, не настолько мы были дружны, ведь Бенек намного старше меня. А с ним вы поговорите нормально, очень порядочный человек...

В Болеславец мы отправились на следующий день. За Злоторыей на шоссе какой-то мотоциклист отчаянно размахивал шлемом, прося остановиться. Съехав на бровку шоссе, я остановила машину. Мотоциклист подбежал к нам и с надеждой в голосе спросил, нет ли у меня насоса. Насос был. Мы с Мачеком вышли из машины и сочувственно наблюдали за тем, как он принялся накачивать заднее колесо старенького «Юнака».

Прошло пятнадцать минут, и взмокший светловолосый парень прекратил бесполезные усилия, вняв моим уговорам, что накачивание его дырявого баллона — это чистое искусство для искусства. На шоссе было пустынно, видно, контакты между Бо-леславцем и Злотррыей не слишком оживленны. Мы стали думать, что делать. Бросить парня без оказания помощи. Или ждать, когда он залатает баллон и надует его?

Парень умоляюще поглядел на нас:

— Очень вас прошу, подождите, я постараюсь поскорее, минут пятнадцать, ну от силы двадцать. Мотоцикл кореша, я ему до конца работы должен его во что бы то ни стало вернуть.

Я взглянула на часы — без десяти час. Успеем мы еще повидаться с Гоболой!

— Ладно, коллега, откручивай! — решился Мачек. — Чем клеить найдется?

— И поищите канаву с водой, иначе по звездам придется гадать, на каком месте заплатки ставить! — пробурчала я.

Ремонт колеса продолжался с двенадцати пятидесяти пяти до четырнадцати ноль восьми. Я следила за ним с часами в руках, о чем меня просил мотоциклист. В Болеславец мы въехали в полтретьего.

Грипель подробно рассказал нам, как найти домик, в котором снимал комнату Гобола, и мы без труда его нашли — за рекой, на отшибе. На столбике у распахнутой калитки написана фамилия владельца — Пясковский, тот самый дом. Небольшой одноэтажный домик с мансардой. В раскрытом окне мансарды трепыхалась занавеска. Входная дверь была тоже открыта. Мы вошли во двор и в нерешительности остановились.

— Не нравится мне это, — сказал Мачек нахмурившись. — Почему это все нараспашку?

Мне тоже это не понравилось, тут ведь не Дания... Поискав звонок у двери, мы позвонили, и хотя слышали, как он заливается в доме, никто не появился.

—Войдем

— -решилась я, —Только ни к чему не прикасаться. И постараемся шуметь.

— Зачем

— -удивился Мачек.

— Чтобы потом не могли сказать, что мы втихую закрались.

В доме не было ни одной живой души. Издавая возгласы типа «Эй, есть кто дома?», мы прошли кухню, прихожую, гостиную, спальню. Рукой в перчатке я поочередно открывала все двери, и везде оказывалось пусто. Из маленькой прихожей лестница вела наверх. Мы поднялись. Из двух дверей одна была приоткрыта. Мы зашли и замерли на пороге.

В комнате все было перевернуто вверх ногами. Где-то я видела подобную картину? Ах да, в квартире Гати.

— Ну, все ясно, — сказал Мачек. — Дело плохо. Смываемся!

— Надо немедленно найти Гоболу! Может, он еще на работе?

Комбинат работал до трех, мы успели под занавес. Нам сказали, что сегодня Гобола ушел с работы пораньше, ему нужно было к зубному технику, у какого-то частника делает протез.

— Лично я в милицию не пойду и тебе не советую, — сказал Мачек, когда мы остановились в растерянности, выйдя из проходной комбината.

— В милицию идти уже поздно, надо было сразу, —ответила я. — Где этот холерный Пясковский, в конце концов, это его дом!

— Поищем Гоболу по зубным врачам?

— Дохлый номер, ты же слышал, он собирался к частнику. Нет, едем обратно к его дому, там спрячем машину и подождем, когда кто-нибудь появится.

Вблизи дома спрятаться было негде, пришлось притаиться на значительном расстоянии от него, так что видно нам было замечательно, но слышать мы ничего не могли, ну вроде как в немом кино. Увидели, как к дому подошел человек. Мы решили, что это хозяин, пан Пясковский, для Гоболы он был слишком молод. Человек в растерянности постоял перед распахнутой дверью дома, потом бросился внутрь. Через три минуты он с еще большей скоростью выскочил из дома и помчался в город. Вернулся он с большой компанией, а пока не приехала милиция, успел собрать вокруг себя небольшую толпу, размахивая руками, что-то крича и суматошно бегая перед домом.

Милиция пробыла внутри дома не более полутора минут, после чего ее машина уехала, но у дома остался на посту их сотрудник. Вскоре прибыли обратно в сопровождении машины с бригадой экспертов и машины «скорой помощи».

—Идем!-мрачно произнес Мачек.

— Пообщаемся с общественностью.

Общественность уже все знала и охотно делилась своими знаниями со знакомыми и незнакомыми.

Оказывается, сегодня утром жена Пясковского поехала к сестре, где собиралась пробыть два дня. Пясковский вернулся с работы, увидел окна и двери нараспашку — а он всегда все очень тщательно запирал, — и сердце у него так и замерло! Вбежал в дом и нашел мертвым своего квартиранта, пана Гоболу...

— Пани кохана, труп, холодный труп обнаружил! — От ужаса у соседки глаза стали совсем круглые. — Сердце? Какое там сердце, убитый, страшно убитый, совсем насмерть! Горло ему перерезали...

— Не горло, голову ему разбили! — придерживалась другой версии другая соседка. — Как есть всю голову вдребезги! Страшное дело! Кто же, как не бандиты?

— Какие бандиты? Воры! Все из дома повыносили!

— Вот как раз ничего не украли, не успели! Гобола неожиданно вернулся домой раньше, чем обычно, они его и пристукнули!

— Значит, планида такая ему вышла... Труп Гоболы был обнаружен во второй комнате мансарды, единственной, куда мы не заглянули. По какой-то причине он решил зайти домой, перед тем как отправиться к зубному врачу, застал в доме взломщика, тот схватил первое, что попалось под руку, и трахнул по голове Гоболу. Говорят, видели тут человека, крутился вокруг дома, нездешний, подозрительный какой-то. Вчера тоже здесь был, мог узнать, что Пясковская уехала к сестре, сейчас милиция его ищет.

Я вернулась к машине, села, закурила. Вскоре и Мачек вернулся.

— Что это, как ты думаешь? — заговорила я после долгого молчания. — Случайность? Просто не везет нам?

— Его убили, потому что он много знал! — ответил Мачек. — Никакая не случайность.

— Знал! Он уже тридцать лет знал и был живехонек!

— Не случайно он исчез из поля зрения шайки. И вот они его разыскали и ликвидировали. Или, может, просто не хотели, чтобы мы с ним встретились?

Неужели такое возможно? Заинтересовались нами? Я почувствовала, как похолодели руки. Да нет, не может быть!

— Зачем ты меня пугаешь? — обрушилась я на Мачека. — Где-то в этих краях околачивается Дойда. Один раз он уже был взломщиком, теперь его наняли второй раз и опять велели искать карты. А Гобола застал его неожиданно...

— ...и тот от неожиданности прикончил беднягу! Не хотел стать рецидивистом, вот и убрал свидетеля? Может, нам следует поискать этого Дойду и увидеться с ним до того, как его найдет милиция.

— И что ты у него станешь спрашивать? Будешь по-дружески советовать признаться?

— Не знаю, там решим, сначала надо найти. Слушай, а нет ли тут какой связи... Дойда сбежал в лес, а тот самый... как его... Пикус... Фикус...

— Зефусь, если не ошибаюсь.

—Да, Зефусь стал лесничим...

— И Дойда приехал к нему? Возможно. Нужно его разыскать.