Ранним утром понедельника, в годовщину смерти своей жены, Далглиш отправился в маленькую католическую церковь на задворках Стрэнда, чтобы поставить свечу. Его жена была католичкой. Он не разделял ее религиозных взглядов, и она умерла прежде, чем он начал понимать, что эти взгляды значили для нее и какое значение такое серьезное различие между ними могло иметь для брака.

Первую свечу он зажег в день, когда она умерла, чтобы придать какую-то определенную форму нестерпимому горю и, возможно, в детской надежде на то, что это хоть немного умиротворит ее душу. Это была уже четырнадцатая свеча. Он думал о своей обособленной и уединенной личной жизни, о посещении храма не как о суеверии или благочестии, а как о привычке, с которой он не смог бы расстаться, даже если бы захотел. Во сне он видел жену довольно редко, но зато абсолютно отчетливо, а просыпаясь, не мог долго удержать в памяти ее лицо.

Далглиш опустил монету в прорезь, взял свечу и поднес фитиль к умирающему огоньку расплывшегося огарка. Фитиль вспыхнул мгновенно, ярким и чистым пламенем. Для него всегда было важным, загорится ли фитиль сразу. Мгновение он глядел на пламя, не чувствуя ничего. Затем повернулся и направился к выходу.

Церковь казалась почти пустой, но она распахнула перед ним атмосферу интенсивной и молчаливой деятельности, которую он чувствовал, но в которой не смог бы участвовать. По пути к двери он узнал женщину, одетую в красное пальто и темно-зеленый головной платок, которая задержалась, чтобы опустить пальцы в чашу со святой водой. Это была Фредерика Саксон, старший психолог клиники Стина. Они вместе достигли входной двери, и ему пришлось приложить усилия, удерживая дверь открытой, из-за внезапного порыва осеннего ветра. Она улыбнулась ему дружелюбно и без смущения.

– Здравствуйте, я не видела вас здесь прежде.

– Я прихожу сюда только раз в год, – ответил Далглиш. Он не стал объяснять почему, а она не задавала вопросов.

– Мне хотелось вас видеть, – сказала она. – Есть некоторые подробности, которые, как я думаю, вам следует знать. Вы сейчас свободны? Если да, то не могли бы вы оказать любезность и поговорить с подозреваемой в кафе? Я бы не хотела приходить в вашу контору, а просить о беседе в клинике еще сложнее. И в любом случае мне требуется кофе. Я замерзла.

– Здесь должно быть одно местечко за углом, – сказал Далглиш. – Кофе там терпимый, и его можно выпить без помех.

Кафе за год изменилось. Далглиш помнил его как чистое, но скучноватое заведение с рядом сосновых столов, покрытых клеенкой, и длинным прилавком, на котором стояли чайник и стеклянные колпаки, прикрывавшие внушительных размеров сандвичи. Теперь кафе поднялось на ступеньку выше. Стены покрывали панели – имитация старого дуба, на них были развешаны грозные рапиры, старинные пистолеты и абордажные крючья, правда, их подлинность вызывала сомнение. Официантки выглядели, как авангард дебютанток, зарабатывающих деньги на булавки, а освещение было сдержанным, почти сумрачным. Мисс Саксон направилась к столику в дальнем углу.

– Только кофе? – спросил Далглиш.

– Пожалуйста, только кофе.

Фредерика Саксон подождала, пока будет сделан заказ.

– Это касается доктора Багли, – затем сказала она. – Считаю, что вы обязаны выслушать меня. А мне лучше рассказать вам об этом сейчас, чем ждать, пока вы меня спросите, к тому же я хочу, чтобы вы услышали об этом именно от меня, а не от Эми Шортхауз.

Она говорила без тени смущения.

– Я не спрашивал о ваших взаимоотношениях с доктором Багли, поскольку это, по моему мнению, не касалось непосредственно дела, но раз вы хотите рассказать, это может быть полезным, – заметил Далглиш.

– Я не хочу, чтобы у вас сложилось неверное представление, будто бы мы испытывали недоброе чувство к мисс Болам. Знайте же: этого не было. Однажды мы даже почувствовали себя благодарными ей.

Далглишу не было нужды спрашивать, кого она имела в виду, говоря «мы».

Подошла равнодушная официантка и поставила перед ними маленькие прозрачные чашечки с кофе, покрытым бледной пленкой. Мисс Саксон сняла пальто и развязала головной платок. Она положила в кофе сахар, затем через стол передвинула пластмассовую сахарницу Далглишу. В ней не было ни неловкости, ни натянутости, держалась она с непринужденностью школьницы, пьющей кофе с приятелем. В общении она показалась ему необычайно спокойной, возможно потому, что он не находил ее физически привлекательной. Было трудно поверить, что это лишь вторая их встреча и что поводом, сблизившим их, оказалось убийство.

Фредерика Саксон сдула пенку с кофе и, не поднимая глаз, сказала:

– Джеймс Багли и я полюбили друг друга около трек лет назад. У нас не было в связи с этим угрызений совести. Хотя мы специально не приглашали любовь, но, конечно, не стали ей противиться, когда она пришла. Никто добровольно не откажется от счастья, если только это не мазохист или святой, а мы не относились, ни к тем, ни к другим. О том, что у Джеймса есть жена-неврастеничка, я узнала так, как обычно узнают подобные вещи, но вообще он мало говорил о ней. Мы признавали, что она нуждается в нем и что развод не стоит на повестке дня. Мы убедили себя в том, что не причиним ей никакого вреда и что ей не следует знать о нашей связи. Джеймс часто говорил, что его любовь ко мне делает их брак более счастливым для каждого. Конечно, легче быть добрым и справедливым, когда хотя бы один из двоих счастлив. Возможно, он был прав, но определенно я не знаю. Видимо, мы использовали все-таки рациональное объяснение того, что вынуждены делать тысячи любовников.

Мы не могли видеться часто, но у меня своя квартира, и мы ухитрялись проводить пару вечеров в неделю вместе. Однажды Элен, это его жена, отправилась погостить у сестры и мы провели вместе целую ночь. Конечно, в клинике нам приходилось быть очень осторожными, но по делу мы встречались там друг с другом нечасто.

– Как ваши отношения стали известны мисс Болам? – спросил Далглиш.

– Все произошло довольно глупо. В театре мы смотрели пьесу Ануя, а она сидела за нами в следующем ряду. Кто бы мог подумать, что Болам захочет взглянуть на персонажей Ануя? Видимо, ей прислали бесплатный билет. Как раз исполнилась вторая годовщина нашего сближения, и на протяжении всего спектакля мы держались за руки. Ну а перед этим немного выпили. Потом мы вышли из театра, все еще держась за руки. Любой сотрудник клиники, любой, кого мы знали, мог встретить нас. Мы становились беспечнее, рано или поздно кому-нибудь довелось бы нас увидеть. По чистой случайности этим человеком стала Болам. Кто-нибудь другой, возможно, предпочел бы не совать нос не в свое дело. Но она была не такой.

– Почему она рассказала об этом миссис Багли? Думаю, сделать это слишком жестоко и непорядочно.

– Так оно и есть. Но Болам не видела себя с этой стороны. Она являла собой редкий и счастливый тип человека, ни минуты не колеблющегося в поисках различия между добром и злом. Она не отличалась впечатлительностью, поэтому не могла представить себе чувства других людей. Я уверена, если бы ей довелось быть женой неверного мужа, то она желала бы, чтобы ей об этом сказали. Ничто не может быть хуже, чем незнание. Она обладала тем типом внутренней силы, который получает удовольствие именно от борьбы. Думаю, она считала своим долгом сказать о том, что узнала. Как бы то ни было, однажды в среду днем Элен неожиданно пришла в клинику Стина повидать мужа, мисс Болам пригласила ее в свой кабинет и все рассказала. Я часто пытаюсь представить, что именно она говорила Элен. Мне представляется, что она изрекла что-то вроде фразы о нашей близости. Мисс Болам могла заставить звучать вульгарно практически все.

– Она рисковала, – сказал Далглиш. – Вы согласны? Ведь достоверность была небольшой, а доказательства вообще отсутствовали.

Мисс Саксон рассмеялась:

– Вы говорите как полицейский. У нее было достаточно доказательств. Даже Болам распознавала любовь, когда видела ее. Кроме того, мы наслаждались обществом друг друга без письменного разрешения, а это уже было достаточной неверностью.

Слова звучали горько, но Фредерика Саксон произнесла их без возмущения или сарказма. Она пила свой кофе с очевидным удовольствием. Далглиш подумал, что она вполне могла бы говорить так об одном из пациентов клиники, обсуждая с беспристрастным и умеренным профессиональным интересом капризы человеческой природы. Он все еще не мог поверить, что ее любовь была неглубокой, а чувства поверхностными, и спросил про реакцию миссис Багли.

– Она была из ряда вон выходящей, по крайней мере, казалась таковой в то время. Миссис Багли восприняла сообщение удивительно спокойно. Углубляясь в прошлое, я поражаюсь: не были ли мы втроем сумасшедшими, живущими в воображаемом мире, который две минуты рационального мышления превратили в несуществующий. Элен прожила всю жизнь, постоянно воображая себя в той или иной ситуации. Поза, которую она решила принять на этот раз, – храбрая, все понимающая жена. Она настаивала на разводе. Развод должен был стать одним из так называемых дружеских разводов. Но расторжение брака на такой основе, как мне кажется, возможно только тогда, когда люди перестали заботиться друг о друге, вообще никогда не заботились или даже были неспособны к этому. Здесь был предмет для обсуждения. Счастье каждого должно быть сохранено. Элен собиралась открыть магазин одежды – об этом она говорила долгие годы. Мы оказались заинтересованы в этом все трос и подыскивали для магазина подходящее помещение. Не правда ли, действительно трогательно?

На самом деле, мы все дурачили себя, заявляя, что дела идут к лучшему. Вот почему я сказала, что Джеймс и я испытывали благодарность к Энид Болам. Персонал в клинике узнал, что предстоит развод и что место Элен займу я. В связи с этим нам было высказано очень немного. Сама Болам никому не говорила о нашем разводе. Она не отличалась болтливостью, не была злобной, так что ее роль в нашей истории ограничивалась сообщением жене Багли. Думаю, что кому-нибудь из сотрудников мог проговориться Джеймс, но ни я, ни Болам никогда никому не сообщали о предстоящем разводе.

Затем случилось невероятное. Элен начала ломаться. Джеймс оставил ее в Суррее и жил в моей квартире. Он довольно часто виделся с ней. Сперва рассказывал немного, но я знала, что происходит. Конечно, она была больна, и мы понимали это. Она играла роль терпеливой, не жалующейся жены, и, согласно фильмам и романам, ее мужу теперь следовало бы вернуться к ней. Но Джеймс не возвращался. Он оберегал меня от переживаний в связи со случавшимися скандалами, но я хорошо представляла, как на него действуют эти сцены, слезы, просьбы, угрозы покончить жизнь самоубийством. Сегодня она соглашалась на развод, завтра не хотела и слушать о том, чтобы дать ему свободу. Конечно, она не могла бы этого сделать. Сейчас я это понимаю. Дать ему свободу выше ее сил. Это унижает: говорить о муже, как о собаке, посаженной на цепь на заднем дворе. Пока это происходило, я все более и более отчетливо понимала, что продолжать борьбу дальше не в силах. Главным стало то, что долгие годы являлось только медленным процессом. Есть ли смысл пытаться все это объяснить? Не знаю. Имеет ли это отношение к расследованию? Девять месяцев назад я стала изучать основы религии с надеждой вступить в лоно католической церкви. Когда это стало известно, Элен отозвала свое заявление в суд о разводе и Джеймс вернулся к ней. Думаю, его больше волновало, что с ним произошло и к чему он идет. Но, во всяком случае, можно видеть, что у него нет причины ненавидеть Болам. Не так ли? Врагом стала я.

Далглиш подумал, что она не так уж яростно боролась. Румяное, здоровое лицо с широким и слегка скошенным носом, большим жизнерадостным ртом не очень соответствовало трагедии. Он вспоминал, как выглядел доктор Багли в свете настольной лампы в кабинете мисс Болам. Конечно, глупо и самонадеянно пытаться определить степень страдания по чертам лица или выражению глаз. Однако разум мисс Саксон казался столь же упруг и жизнерадостен, как и ее тело. Это не означало, что она менее чувствительна, потому что выражала большее спокойствие. Но он испытывал глубокое сочувствие к Багли, отвергнутому любовницей в момент величайшего испытания счастья личной жизни, которого никто не мог ни разделить, ни понять. Вероятно, никто не мог бы себе представить в полном объеме значение такой измены. Далглиш не претендовал на то, чтобы понять мисс Саксон. Нетрудно вообразить, что сотрудники клиники попытались бы сделать это. В голову легко приходили летающие на поверхности объяснения. Но он не мог поверить, что Фредерика Саксон ушла в религию от собственной сексуальности или что она бежит от действительности. Он думал о некоторых фразах, сказанных ею о Энид Бодам.

«Кто бы мог подумать, что Болам захочет взглянуть на персонажей Ануя?.. Видимо, ей послали бесплатный билет… Даже Болам распознавала любовь, когда видела ее… Она могла заставить звучать вульгарно практически все…» Далглиш был слишком далек от веры, заменяя понятие религиозности размышлением о сексуальности. Однако в словах Фредерики не звучала подлинная злость. Она говорила то, что думала, и была довольно беспристрастна в отношении мотивов своих поступков. Возможно, в клинике она считалась лучшим знатоком человеческих характеров.

Внезапно, отклоняясь от главной темы, Далглиш спросил:

– Кто, по-вашему, убил ее, мисс Саксон?

– Судя по характеру и подробностям преступления, наличию таинственных телефонных звонков из подвала, предполагаемому движению лифта и достоверным алиби?

– Судя по характеру и подробностям преступления.

– Я бы сказала, что это Питер Нагль, – произнесла дама без колебаний.

Далглиш почувствовал разочарование. Впрочем, думать, что она может что-то действительно знать, было нелепо.

– Почему Нагль? – спросил он.

– Частично потому, что это мне кажется «мужским» преступлением. Очень характерна сама попытка нападения. Я не могу себе представить женщину, убивающую таким образом. Думаю, что, находясь перед лицом не понимающей происходящего жертвы, женщина не могла бы дышать спокойно. Да еще стамеска! Использование се с таким опытом наводит на мысль об идентификации орудия убийства с убийцей. Почему он не воспользовался им иначе? Он мог наносить ей удары вновь и вновь статуэткой.

– Грязно, шумно и не наверняка, – сказал Далглиш.

– Но стамеска – достаточно верное орудие в руках человека, который знает, что способен умело воспользоваться ею, человека, который в буквальном смысле является «мастером на все руки». Я не могла бы себе представить, например, доктора Штайнера, убивающего таким образом. Он даже гвоздя на забьет, не сломав при этом молоток.

Далглиш был спокоен и мог согласиться, что Штайнер невиновен. Его неловкость в обращении с инструментом упомянул не один сотрудник клиники. Скорее всего, он лгал, говоря, будто не знает, где хранилась стамеска, но Далглиш склонялся к мысли, что Штайнер действовал так из страха, а не стремясь скрыть вину. А его стыдливое признание, что он спал в ожидании мистера Бэджа, звучало вполне правдоподобно. Далглиш сказал:

– Сопоставление стамески и Нагля столь бросается в глаза, что и мы склонялись к тому, чтобы подозревать его.

Они допили кофе, и Далглиш подумал, что она хочет уйти, но, оказалось, Фредерика Саксон не торопилась. После секундной паузы она промолвила:

– Мне бы хотелось сказать еще несколько слов, уже в пользу другого человека. Этот человек – Калли. Здесь нет ничего важного, но кое-что вам следует знать, и я обещала себе рассказать вам об этом. Бедный старый Калли утратил последний рассудок, а его и в лучшие дни было не так много.

– Я знаю, что кое в чем он солгал, – сказал Далглиш. – Думаю, он видел, как кто-то прогуливался по холлу…

– О нет! Ничего похожего на это я сказать не могу. Я о другом. Это касается резинового фартука, пропавшего из отделения трудовой терапии. Вы сделали вывод, что убийца мог надеть фартук. Но Калли позаимствовал его на время из отделения в прошлый понедельник, он надевал его, когда красил эмульсионной краской свою кухню. Вы знаете, какие проблемы возникают с красками. Он не спрашивал у мисс Болам разрешения взять фартук, поскольку знал, что ответ будет отрицательным, а к миссис Баумгартен обратиться не мог, так как та болеет. Он собирался положить фартук на место в пятницу, но когда старшая сестра вместе с вашим сержантом проверяли кладовую и спросили его, не видел ли он фартука, испугался и ответил «нет». Он не слишком умен, к тому же боялся, что вы заподозрите его из-за этого в убийстве.

Далглиш спросил, когда Калли рассказал ей об этом.

– Я знала, что фартук у него, потому что видела, как он его брал. Предполагая, что он сильно встревожен, встретилась с ним вчера утром. Когда Калли волнуется, у него начинаются боли в желудке, и я решила, что будет лучше, если кто-нибудь присмотрит за ним.

– А где фартук сейчас? – спросил Далглиш.

Мисс Саксон рассмеялась:

– Лежит в одном из мусорных баков Лондона, если только их уже не опорожнили. Бедный старый Калли не стал класть его в бак у своего дома, опасаясь, что это проверит полиция, и не смог его сжечь, потому что живет в муниципальной квартире с электрическим отоплением и без камина. Поэтому он подождал, пока жена уляжется спать, бодрствовал до одиннадцати часов, а потом разрезал фартук на куски кухонными ножницами. Он положил куски во множество бумажных пакетов, запихал их в портплед и поехал на автобусе номер тридцать шесть до Харроу-роуд, чтобы оказаться подальше от своего дома. Затем вышел из автобуса и опускал по одному пакету в каждый из встреченных по дороге мусорных баков, а металлические пуговицы бросил у решетки водостока. Это было для него страшное дело, и бедняга едва добрался домой живым от усталости и болей в желудке, так как опоздал на последний автобус. Когда я дозвонилась ему на следующее утро, он был не в. лучшей форме, но я убедила его, что это не является делом жизни или смерти, особенно смерти. И сообщила, что введу вас в курс дела.

– Благодарю вас, – сказал Далглиш. – Больше вам не в чем признаваться? Или ваша совесть возражает против передачи несчастного психопата правосудию?

Она рассмеялась, надела пальто, накинула платок поверх своих темных распущенных волос, завязала его.

– Ох, нет! Если бы я знала, кто совершил убийство, я бы вам рассказала. По правде говоря, мне не нравятся убийства и я вполне законопослушна. Но ведь речь идет о правосудии. Это ваш термин. Прошу вас, я бы хотела сама заплатить за свой кофе.

«Она не хочет считать, будто я купил у нее информацию, даже если речь идет о паршивом шиллинге», – подумал Далглиш, и едва удержался от искушения сказать, что кофе входит в официальные издержки, на мгновение представив сарказм тех выражений, которые обрушились бы на него. В целом она ему понравилась, хотя ее уверенность и самодовольство раздражали. Вероятно, то, что он чувствовал, можно назвать завистью.

Когда они выходили из кафе, Далглиш спросил, не направляется ли она в клинику.

– Нет, по утрам в понедельник я свободна. Но я буду в клинике завтра.

Фредерика Саксон чинно поблагодарила его за кофе, и они расстались. Он двинулся на восток, в сторону клиники, а она в направлении Стрэнда. Обернувшись на мгновение, чтобы посмотреть на ее стройную темную фигуру, он представил себе Калли, пробирающегося в ночном полумраке со своим трагическим узелком, почти оцепеневшего от страха. Далглиш не удивился, что старый портье настолько доверился Фредерике Саксон, на месте Калли, он, возможно, поступил бы так же. «Она, – думал Далглиш, – сообщила много интересной информации, но оказалась неспособной подтвердить алиби доктора Багли или собственное».

* * *

Миссис Босток, с блокнотом наготове, сидела рядом с креслом доктора Этериджа, скрестив элегантные ноги и приподняв голову в сознании торжественности момента, как всегда, когда выслушивала распоряжения главного врача.

– Старший инспектор Далглиш звонил по телефону и сказал, что скоро будет здесь. Он хочет снова видеть кое-кого из персонала и просил о беседе со мной перед ленчем.

– Не представляю, как вы сможете встретиться с ним до ленча, доктор, – сказала миссис Босток подавленно. – На два тридцать назначено заседание комитета профсоюза, а у вас даже не хватило времени взглянуть на повестку дня. Доктор Тэльмадж из Соединенных Штатов записан на двенадцать тридцать, а я рассчитывала, что вы подиктуете мне в течение часа, начиная с одиннадцати.

– Это подождет. Боюсь, старший инспектор займет большую часть предназначенного вам времени. У него какие-то вопросы по работе клиники.

– Я не вполне поняла, доктор. Вы имеете в виду, что его интересует расстановка высшего руководства?

Голос миссис Босток являл собой приятную смесь удивления и неодобрения.

– По-видимому, так, – ответил доктор Этеридж, – он упомянул о журнале регистрации деловых встреч, указателе диагнозов, журналах, где регистрируется входящая и исходящая корреспонденция, и системе медицинских записей.

Будет лучше, если вы лично свяжетесь с ним. Если мне надо будет диктовать, я пошлю за мисс Придди.

– Естественно, я сделаю все, что смогу, – произнесла миссис Босток. – К сожалению, он выбрал один из самых загруженных дней. Было бы проще составить программу заранее, если бы, конечно, я знала, что потребуется.

– Мне представляется, что мы все хотели бы это знать, – ответил главный врач. – Я могу лишь ответить на его вопросы, столь же полно, как и вы. И, пожалуйста, передайте Калли, как только он появится, чтобы позвонил мне.

– Хорошо, доктор, – сказала миссис Босток, признавая свое поражение, и удалилась.

Этажом ниже, в кабинете электроконвульсивной терапии, доктор Багли опустился в белое кресло, предложенное медсестрой Болам.

– Миссис Кинг будет проходить здесь курс лечения ЛСД, как обычно, в среду. Думаю, лучше всего было бы предоставить ей один из кабинетов психологической совместимости на третьем этаже. Ведь по вечерам в среду мисс Кеттл не бывает в клинике, не так ли? Поговорите с ней. В противном случае мы могли бы воспользоваться кабинетом мисс Калински или одной из тех маленьких комнаток для бесед, что расположены за ним.

– Это будет удобно для вас, доктор? – спросила медсестра Болам. – Вам придется подниматься на два лестничных пролета, когда я позвоню.

– Ничего со мной не случится. Я могу выглядеть впавшим в старческое слабоумие, но своими ногами пока еще пользуюсь.

– А как быть с кушеткой, доктор? Думаю, мы могли бы установить там носилки. Как вы считаете?

– Согласен. Поручите это Наглю. Я не хочу, чтобы вы в одиночку ходили по подвалу.

– Но я не боюсь. В самом деле не боюсь, доктор Багли.

Доктор Багли вышел из себя.

– Ради Бога, медсестра, пораскиньте умом. Конечно, вы не боитесь! Где-то в этой клинике находится проклятый убийца, и никто, за исключением вас, не будет чрезмерно счастлив оказаться в подвале в одиночку. Если вы в самом деле не боитесь, имейте достаточно здравого смысла скрывать это, особенно от полиции. Где старшая сестра? В главной канцелярии?

Он снял трубку и торопливо набрал номер:

– Старшая сестра? Это Багли. Я только что сказал медсестре Болам, что меня не приводит в восторг идея пользоваться на этой неделе подвалом.

Отчетливо донесся голос старшей сестры Амброуз:

– Как считаете нужным, доктор. Но подвал подходит больше. Если мы направим в отделение электроконвульсивной терапии подменную медсестру, я смогла бы охотно остаться с медсестрой Болам внизу. Мы могли бы обслужить миссис Кинг вдвоем.

Доктор Багли коротко бросил:

– Я хочу, чтобы вы, как обычно, были в отделении электроконвульсивной терапии, старшая сестра, а пациент, принимающий курс ЛСД, поднимется наверх. Я надеюсь, вы это наконец поняли.

* * *

Два часа спустя в кабинете главного врача Далглиш поставил на стол доктора Этериджа три черные металлические коробки, каждая из которых имела маленькие круглые отверстия на торце и содержала карточки телесного цвета. Это был указатель диагнозов. Далглиш сказал:

– Миссис Босток объяснила мне, что это. Если я правильно ее понял, каждая из карточек представляет пациента. Записанная по истории болезни информация закодирована, и код пациента помещен на карточку. Карточки прокомпостированы рядами маленьких дырочек, расстояние между которыми пронумеровано. Пробив любое число ручной машинкой, я разрезаю карточку между двумя соседними отверстиями, получая продолговатый разрез. Если затем пропустить металлический стержень через, скажем, номер двадцать и продеть его прямо сквозь карточки, а затем повращать коробку, все карточки, на которых пробито это число, окажутся на поверхности. Это в самом деле одна из простейших перфорационных карточных систем.

– Да. Мы используем эту систему главным образом в качестве указателя и для исследований.

Если главный врач и был удивлен заинтересованностью Далглиша, то не подал виду. Старший инспектор продолжал:

– Миссис Босток сказала мне, что вы не кодируете историю болезни до тех пор, пока пациент не закончит курса лечения, и что эта система вступила в действие в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Это означает, что наблюдаемые сейчас больные еще не имеют карточек, если, конечно, не лечились здесь раньше, а те пациенты, которые окончили лечение до пятьдесят второго года, вообще не включены сюда.

– Да. Нам хотелось бы включить более ранние случаи, но это вопрос рабочего времени персонала. Кодирование и перфорация отнимают много времени и сил, ведь это дополнительная работа. Сейчас мы кодируем записи февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года.

– Пробив однажды карточку больного, вы можете найти любой диагноз или категорию пациентов? Те, которые нужны?

– Да. – Главный врач слегка улыбнулся. – Я не хочу сказать, что мы можем сразу же выбрать карточки всех местных слабоумных, у которых были голубоглазые бабушки и которые родились в законном браке, потому что мы не кодируем информацию о дедушках и бабушках. Но то, что закодировано, может быть без проблем извлечено.

Далглиш выложил на стол тонкую папку из манильской пеньки.

– Миссис Босток одолжила мне инструкцию по кодированию. Я убедился, что вы кодируете пол, возраст, семейное положение, адрес, диагноз, консультанта, который пользовал пациента, даты первого и последующих обращений и значительное количество деталей, относящихся к симптомам, лечению и его результатам. Вы также кодируете социальное положение. Мне это кажется интересным.

– Конечно, это необычно, – ответил доктор Этеридж. – Думаю, такой подбор был сделан главным образом по чисто субъективной причине. Но нам это нужно, потому что во многом полезно для исследований. Мы постоянно пользуемся подборками из главной регистратуры. Они довольно точны.

Далглиш провел тонким металлическим стержнем по своим пальцам.

– Значит, я могу выбрать карточки пациентов первого класса, которые проходили курс лечения восемь-десять лет назад, были женаты, имели семью и страдали, скажем, сексуальными расстройствами, клептоманией или любым другим общественнонеприемлемым нарушением поведения личности?

– Вполне, – тихо подтвердил главный врач. – Но я не вижу, зачем вам это может понадобиться.

– Это может быть использовано для шантажа, доктор. Мне пришло в голову, что мы столкнулись с ловко придуманным механизмом предварительного отбора жертвы. Вы пропускаете сквозь карточки стержень, и вот вам нужная. А карточка в правом верхнем углу помечена номером. Внизу, в подвальной регистратуре, вас уже ждет заполненная история болезни.

– Это всего лишь предположение, – произнес главный врач. – Здесь нет ничего очевидного.

– Доказательств, конечно, нет, но это вполне вероятная версия. Обратимся к фактам. В среду днем мисс Болам видела секретаря правления после заседания и сказала ему, что в клинике все в порядке. Утром в пятницу, в двенадцать пятнадцать, она позвонила ему по телефону с просьбой о неотложном визите, так как здесь, в клинике, происходит нечто, что ему «следовало бы знать». Это было нечто серьезное, нечто, начавшееся задолго до появления здесь мисс Болам, то есть более трех лет назад.

– Что бы это ни было, вовсе не очевидно, что это послужило причиной ее смерти.

– Конечно, это не обязательно.

– На самом деле, если убийца хотел предотвратить встречу мисс Болам и Лоде, он сделал эту попытку довольно поздно. Ничто не помешало бы секретарю правления приехать сюда сразу после часа дня.

Далглиш возразил:

– Секретарь правления сказал, что не может приехать в клинику до окончания встречи, которая была намечена на послеобеденное время. Это позволяет нам задать вопрос: кто мог подслушать неофициальный разговор? Официально на коммутаторе сидел Калли, но большую часть дня он чувствовал себя неважно и время от времени, иногда всего лишь на несколько минут, его подменяли другие сотрудники. Нагль, миссис Босток, мисс Придди и даже миссис Шортхауз – все утверждают, что помогали ему на коммутаторе. Нагль не скрывает, что подменил его ненадолго в середине дня, прежде чем отправиться за пивом и ленчем, но утверждает, что не помнит точное время. Не помнит и Калли. Никто не берет на себя смелость признаться, что именно он дежурил на коммутаторе в момент звонка.

– Они могли не знать, даже если бы и дежурили, – возразил доктор Этеридж, – мы настаиваем на том, чтобы оператор не слушал разговоры. Это, помимо прочего, важно в нашей работе. Мисс Болам могла просто попросить соединить ее с конторой управления. Ей довольно часто приходилось звонить в финансовый отдел и отдел снабжения наряду со звонками секретарю правления. Она могла даже просто попросить дать городскую линию и позвонить по ней сама. Это возможно при пользовании определенной системой.

– Но и в таком случае разговор может быть подслушан человеком на коммутаторе.

– Думаю, это возможно.

– О том, что она ждет мистера Лоде, мисс Болам сказала Калли во второй половине дня, при этом могла упомянуть о предстоящей встрече и другим людям, – заметил Далглиш. – Мы этого не знаем. Никто, кроме Калли, не признается, что ему было об этом сказано. В подобных обстоятельствах это не удивительно. Сейчас же мне надо узнать, что именно мисс Болам хотела сказать мистеру Лоде. Одной из самых первых версий, которые могут возникнуть, я считаю версию шантажа. Бог знает, насколько это серьезно.

Минуту главный врач молчал. Далглишу показалось, что он обдумывает дальнейшие возражения, подбирая подходящие слова и выражения беспокойства или недоверия.

– Конечно, это серьезно, – наконец произнес он. – Бессмысленно тратить время, отрицая важность всего. Очевидно, сделав такое предположение, вы и проводили свое расследование. Чем я могу вам помочь?

– Надо попытаться выбрать предполагаемую жертву, позже, возможно, сделать несколько телефонных звонков.

– Вы знаете, старший инспектор, что истории болезни являются конфиденциальными документами?

– Я не прошу дать мне для ознакомления ту или иную историю болезни. Но если я и сделал бы это, ни вам, ни вашим пациентам не следует беспокоиться. Не начать ли нам? Давайте выберем больных первого класса. Вы могли бы назвать мне их коды?

К первому классу принадлежало значительное число пациентов клиники Стина. Обслуживаются только неврозы представителей высших слоев общества, подумал Далглиш. Поглядев секунду на поле предстоящего сражения, он сказал:

– Если бы я был шантажистом, мужчину или женщину я бы предпочел выбрать? Это, возможно, зависит от моего собственного пола. Женщина могла бы выбрать женщину. Но если важен постоянный доход, то лучше сделать ставку на мужчину. Давайте-ка пока отложим мужчин на потом. Мне представляется, что наша жертва живет вне Лондона. Рискованно выбрать бывшего пациента, который слишком легко может поддаться искушению обратиться в клинику и дать вам знать о происходящем. Думаю, что я бы выбрал себе жертву из маленького городка или деревни.

– Мы кодируем графство, если только адрес не лондонский, – произнес главный врач. – Лондонские пациенты закодированы иначе – городом. Наилучшим для нас шагом в действиях было бы изъять лондонские адреса и посмотреть, что останется.

Так и было сделано. Теперь количество карточек, подлежащих рассмотрению, составляло всего несколько дюжин. Большинство пациентов Стина, как и можно было ожидать, проживали в Лондоне. Далглиш сказал:

– Женатые или одинокие? Трудно решить, какие из них более уязвимы. Давайте оставим этот вопрос открытым и приступим к диагнозам. В этой части я особенно нуждаюсь в вашей помощи, доктор. Сознаю, что это глубоко конфиденциальная информация. Я имею в виду, что вы выберете коды тех диагнозов или симптомов, которые могли бы представлять интерес для шантажиста. Деталей мне знать не надо.

И вновь главный врач замешкался. Далглиш, держа в руке металлический стержень, терпеливо ждал, пока доктор раскрывал книгу шифров, и сидел в молчании. Казалось, доктор Этеридж не видел ее страниц. Через минуту он встрепенулся и поднял глаза.

– Попробуйте коды двадцать три, шестьдесят восемь, шестьдесят девять и семьдесят один, – тихо сказал он.

Теперь оставалось только одиннадцать карточек. На правом верхнем углу каждой из них был нанесен номер истории болезни. Далглиш отметил номера и сказал:

– Это все, что мы можем получить от указания диагнозов. Теперь следует поступить так, как, думается, поступил бы шантажист, взглянув на истории болезни и изучив более подробно предполагаемые жертвы. Спустимся в подвал?

Главный врач, не говоря ни слова, встал. Спускаясь по лестнице, они встретили шедшую наверх мисс Кеттл. Она кивнула главному врачу и наградила Далглиша быстрым, задумчивым взглядом, как бы пытаясь понять, не встречала ли его раньше, не надо ли было его узнать. В холле беседовали доктор Багли и старшая сестра Амброуз. Когда Этеридж и Далглиш направились к лестнице в подвал, они замолчали, лица их стали серьезными. В другом конце холла сквозь стекло приемной конторки проступал серый контур головы Калли. Портье не обернулся, и Далглиш предположил, что Калли, занятый созерцанием входной двери, не услышал их.

Регистратура оказалась заперта, но уже не опечатана. В комнате портье Нагль надевал пальто, очевидно отправляясь на ленч. Он остался равнодушным, когда главный врач снял с крючка ключ от регистратуры, но проблеск интереса в его кротких мутноватых глазах не остался незамеченным Далглишем. Итак, за ними внимательно наблюдали. Уже рано утром каждый в клинике должен был знать, что он, старший инспектор, проверяет указатель диагнозов, а затем посетит регистратуру. Для одного человека эта информация представляла крайне важный интерес. Далглиш надеялся, что убийца испугается и впадет в отчаяние, но опасался, что в связи с этим станет еще более опасным.

Доктор Этеридж включил в регистратуре свет, и лампы дневного освещения замерцали, пожелтели и вспыхнули белизной. Комната как бы обнажилась. Далглиш вновь ощутил ее характерный запах: смесь плесени, старой бумаги и нагретого металла.

Он стоял, не выказывая никаких эмоций, пока главный врач запирал дверь изнутри на замок и опускал ключ в карман. Сейчас здесь не осталось и признака того, что комната служила местом преступления. Порванные записи были приведены в порядок, папки расставлены по полкам, кресло и стол заняли свои обычные места.

Папки были связаны шпагатом в пачки по десять штук в каждой. Некоторые из них казались хранившимися столь долго, что едва не приклеились друг к другу. Шпагат впился в разбухшие пеньковые обложки, сверху лежал тонкий слой пыли. Далглиш сказал:

– Можно попытаться определить, какие из этих пачек развязывали с тех пор, как наверху избавились от записей и спустили их сюда на хранение. Некоторые из них выглядят так, будто их не касались годами. Допускаю, что какая-то пачка могла быть развязана с действительно невинными целями, чтобы извлечь запись, но мы можем также начать с записей из тех пачек, которые были очевидно развязаны в течение последнего года. Первые два номера относятся к группе с номерами около восьми тысяч. Они, кажется, на верхней полке? Есть ли у нас лестница?

Главный врач скрылся за первым рядом стеллажей и вновь возник уже с небольшой стремянкой, с трудом маневрируя ею в узком проходе. Глядя, как Далглиш поднимается по ступенькам, он сказал:

– Скажите, старший инспектор, это привлечение меня к вашим конфиденциальным делам означает, что вы исключили меня из списка подозреваемых? Если так, мне следует знать, каким образом вы пришли к такому заключению. Я не льщу себя надеждой, что вы верите, будто я не способен на убийство. Уверен, что ни один детектив не думает так ни об одном человеке.

– И ни один психиатр, – добавил Далглиш. – Я не спрашиваю себя, способен ли человек на убийство вообще, я задаюсь вопросом, способен ли он именно на это конкретное убийство. Не думаю, что из вас получился бы умелый шантажист. Я не вижу, каким образом вам стало бы известно о предполагаемом визите Лоде. И сомневаюсь в том, что вам хватило силы или умения на убийство таким образом. Наконец, я думаю, что вы, возможно, являетесь тем самым человеком здесь, которого мисс Болам не могла бы заставить ждать. Даже если я ошибаюсь, вам бы было трудно отказаться от сотрудничества со мной. Не так ли?

Далглиш был умышленно краток. Яркие голубые глаза все еще смотрели на него, приглашая к откровенности, которую детектив не мог допустить, хотя откровенности в данный момент было трудно противиться.

Главный врач продолжал:

– За всю свою жизнь я столкнулся с тремя убийцами. Двоих из них опустили в негашеную известь. Один из двоих вряд ли знал, что делает, но не смог бы остановиться. Вы удовлетворены таким объяснением, старший инспектор?

– Никто, нормально ощущая жизнь, не был бы удовлетворен этим, – ответил Далглиш. – Но я не вижу, как это влияет на задачу, которую я сейчас решаю, – схватить убийцу прежде, чем он, или она, убьет кого-нибудь еще.

Главный врач больше не сказал ни слова. Они вместе нашли одиннадцать историй болезни, которые искали, и захватили их с собой наверх, в кабинет доктора Этериджа. Если Далглиш и предполагал, что главный врач столкнется с трудностями на следующем этапе расследования, то был приятно удивлен. Намек на то, что убийца может не ограничиться одной жертвой, разрушил последнее сопротивление. И когда Далглиш объяснил, чего именно он теперь хочет, главный врач не возражал.

– Я не спрашиваю у вас имена ваших пациентов, – сказал Далглиш. – Меня также не интересуют их заболевания. От вас требуется только, чтобы вы позвонили им домой и тактично поинтересовались, не обращались ли они по телефону в клинику совсем недавно, возможно, утром в пятницу. Вы могли бы объяснить, что кто-то сделал звонок, который необходимо проверить. Если звонил кто-то из этих больных, мне понадобится имя и адрес. Диагноза не надо. Только имя и адрес.

– Я должен просить согласия пациента на предоставление такой информации.

– Ну, раз должны, – сказал Далглиш, – оставляю это на ваше усмотрение. Все, о чем я прошу, это предоставить мне вашу информацию.

Условие главного врача было формальностью, и они оба знали это. Одиннадцать историй болезни лежали на письменном столе, и ничто не могло бы удержать Далглиша от следующих шагов. Он уселся на некотором расстоянии от доктора Этериджа в одном из больших кожаных кресел и с профессиональным интересом приготовился наблюдать за работой своего необычного помощника.

Главный врач снял трубку и попросил подключить его к городской линии. Номера телефонов пациентов были записаны в историях болезни, и первые же два звонка сократили количество возможных вариантов с одиннадцати до девяти. Оказалось, что пациенты со времени обращения в клинику сменили адрес. Доктор Этеридж извинился перед новыми владельцами этих номеров за беспокойство и набрал третий номер. Абонент ответил, и главный врач спросил, не может ли он поговорить с мистером Кальдекотом. После продолжительного потрескивания он сказал:

– Нет, я не слышал об этом. Очень печально. Правда? Нет, ничего важного. Просто старый знакомый. Проезжая через Уилтшир, надеялся вновь повидать мистера Кальдекота. Нет, я не будут говорить с миссис Кальдекот, не хочу ее расстраивать.

– Умер? – спросил Далглиш, как только главный врач положил трубку.

– Да. По-видимому, года три назад. У бедняги оказался рак. Я должен отметить это в его истории болезни.

Он сделал запись. Далглиш терпеливо ждал. Следующий номер было трудно обнаружить, и возникло предположение, что он изменился. Когда наконец доктор Этеридж дозвонился, там не сняли трубку.

– Кажется, нам не везет, старший инспектор. Ваша версия была разумна, но, видимо, более остроумна, чем верна.

– Пока что у нас для проверки осталось еще семь пациентов, – тихо произнес Далглиш.

Главный врач пробурчал что-то о докторе Тэльмадже, которого он ждет, но заглянул в записи и снова набрал цифры. На этот раз пациент был дома и, по крайней мере, не был удивлен, услышав главного врача клиники Стина.

Он сделал длинное описание своего нынешнего психологического состояния, которое было выслушано доктором Этериджем с терпеливой симпатией и соответствующими репликами. Далглиш заинтересовался и даже слегка поразился тому умению, с которым был проведен разговор. Но этот пациент не звонил в клинику в последнее время. Главный врач положил трубку и некоторое время отмечал сказанное пациентом в истории болезни.

– Это явно наш успех. Он совсем не был удивлен тем, что я позвонил. Похоже, пациенты считают само собой разумеющимся, что врачи весьма озабочены их состоянием и думают о них лично все время, днем и ночью. Но он, увы, не звонил. Он не лжет, я вас уверяю. Это отнимет много времени, старший инспектор, но думаю, мы должны продолжить.

– Да, пожалуйста. Я сожалею, но мы должны продолжить.

Уже следующий звонок принес настоящий успех. Сначала разговор показался очередным провалом. Из диалога Далглиш сделал вывод, что сам пациент недавно лег в больницу, а говорила его жена. Затем он увидел, как изменилось лицо главного врача, и услышал, как тот произнес:

– Звонили вы? Мы знали, что кто-то звонил, и пытались определить, кто именно. Полагаю, вы уже слышали об ужасной трагедии, случившейся у нас недавно. Да-да, это взаимосвязано.

Он подождал, слушая, что довольно долго говорила женщина на другом конце провода. Затем положил трубку и сделал краткую пометку в настольном блокноте. Далглиш молчал. Главный врач посмотрел на него озабоченно:

– Это жена полковника Фентона из Сприггс-Грин в Кенте. Приблизительно в полдень прошлой пятницы она звонила мисс Болам по очень важному делу. Она не захотела рассказывать об этом по телефону, и я решил, что лучше не оказывать на нее давления. Но ей хочется повидать вас как можно скорее. Я записал ее адрес.

– Благодарю вас, доктор, – сказал Далглиш и взял протянутый листок бумаги. Он не выразил ни удивления, ни облегчения, но сердце его пело. Главный врач покачал головой, словно все это оставалось за пределами его понимания.

– Миссис Фентон говорила как очень почтенная пожилая леди, которая строга в соблюдении всех правил хорошего тона, – сообщил он. – Она сказала, что была бы счастлива, если бы вы разделили с ней вечерний чай.

* * *

Сразу же после четырех Далглиш выехал в Сприггс-Грин. Это была ничем не примечательная деревушка, лежащая между шоссе, ведущими в Мейдстон и Кентербери.

Ему не удалось вспомнить, проезжал ли он ее раньше. Деревушка оказалась немноголюдной. «Она, – подумал Далглиш, – слишком далеко от Лондона, чтобы соблазнить владельцев сезонных билетов, и теперь не то очаровательное время, которое привлекает склонных к уединению влюбленных или художников и писателей, стремящихся к деревенскому покою с деревенской дешевизной жизни». Коттеджи, заселенные главным образом сельскохозяйственными рабочими, небольшие садики, грядки с обычной и брюссельской капустой, разбросанные в беспорядке и покрытые рубцами от недавнего сбора урожая; окна домов в большинстве закрыты, предохраняя от вероломства английской осени.

Далглиш миновал церковь, ее невысокую колокольню, сложенную из кремниевой гальки, со сверкающими чистотой стеклами окон, едва видными из-за окружавших ее каштанов. Церковный двор находился в беспорядке, однако это не было неприятным зрелищем. Трава между могилами уже скошена, видны следы попыток очистить гравийные дорожки от сорняков. Отделенный от кладбища высокой живой изгородью, стоял дом викария, угрюмое викторианское здание. За ним лежала маленькая зеленая травянистая лужайка, окруженная рядом коттеджей, среди них выделялись уродливого современного вида пивная и бензоколонка. За «Головой короля» находилась бетонная коробка автобусной остановки, там уныло ожидала группа женщин. Когда Далглиш проезжал мимо них, они быстро и без интереса посмотрели на него. Весной, без сомнения, окружающие вишневые сады могли бы придать очарование даже Сприггс-Грин. Однако сейчас небо дышало холодной сыростью, поля выглядели бесконечно промокшими, а медленная, словно траурная процессия коров, которых вели на вечернюю дойку, превратила обочину дороги в сплошную грязь. Чтобы пропустить коров, Далглиш снизил скорость до скорости пешехода, продолжая осматривать Сприггс-Грин. Ему не хотелось спрашивать дорогу.

Поиски не отняли много времени. Дом находился невдалеке от дороги и был отгорожен от нее буковой изгородью, отливавшей золотом в угасающем свете дня. Дальше проезда не оказалось, и Далглиш осторожно припарковал свой «купер-бристоль» на травянистой обочине, затем вошел в белую садовую калитку. Перед ним стоял низкий, неказисто построенный дом, крытый тростником. Он дышал уютом и простотой. Когда детектив обернулся, чтобы запереть за собой калитку, из-за угла дома вышла женщина и двинулась к нему навстречу. Она оказалась до того маленькой, что даже поразила Далглиша. Ведь мысленно он уже представлял дородную, туго затянутую в корсет жену полковника, снисходительно согласившуюся принять его, но только в удобное ей время и в удобном для нее месте. Действительность оказалась менее пугающей и более интересной. Было что-то величавое и слегка трагическое в том, как она шла ему навстречу по тропинке. Одета в толстую юбку и жакет из твида, без шляпки, ее густые светлые волосы развевал вечерний бриз. На ней были большие садовые перчатки, такие большие, что даже садовый совок, который она несла, выглядел детской игрушкой. Подойдя к детективу, она стянула правую перчатку и протянула ему руку, глядя встревоженными глазами, в которых почти незаметно просвечивало доверие. Но когда женщина заговорила, ее голос зазвучал неожиданно твердо.

– Добрый день, – сказала она. – Вы, должно быть, старший инспектор Далглиш? Меня зовут Луиза Фентон. Вы приехали на машине? Мне показалось, я слышала звук мотора.

Далглиш объяснил, где он оставил машину, и выразил надежду, что она никому не помешает.

– О нет! Не помешает. Но это не самый приятный способ доехать сюда. Вам было бы проще доехать на поезде до Мардена, а я бы послала за вами полицейского. У нас нет машины. Мы с мужем не слишком-то любим автомобили. Сожалею, что вам пришлось просидеть в машине всю дорогу от Лондона.

– Так было быстрее всего, – сказал Далглиш, удивленный тем, что ему приходится почти оправдываться в том, что он живет в двадцатом столетии. – Я хотел встретиться с вами поскорее. – Он старался не выдать голосом своей настойчивости, но внезапно увидел, как напряглись ее плечи.

– Да, да, конечно. Не хотите ли осмотреть сад, прежде чем мы войдем в дом? Уже смеркается, но время еще есть.

Она явно ожидала, что он проявит интерес к саду, и Далглиш без особой охоты согласился. Восточный ветер, поднявшийся на закате дня, пронизывал его насквозь, но он никогда не торопился начинать беседу. А эта беседа обещала быть для миссис Фентон трудной, и она имела право оттянуть ее насколько можно. Он сам поразился своему нетерпению. В последние два дня его очень раздражало предчувствие неудачи, которое все более смущало, так как появилось совершенно необъяснимо. Следствие было еще только в самом начале. Ум подсказывал ему, что оно продвигается нормально. В этот момент он был близок к пониманию мотива преступления, а мотив, как он знал, был в этом деле решающим. В своей карьере в Скотланд-Ярде он пока что не имел неудач, но это дело с ограниченным числом подозреваемых и их затейливыми увертками выглядело неприятным претендентом на первую. А пока он беспокоился, раздосадованный беспричинными опасениями, уходило время. Возможно, дело только в осени. Возможно, и в том, что он устал. Далглиш поднял воротник пальто и постарался выглядеть заинтересованным и понимающим.

Они прошли через калитку за углом дома и оказались в главном саду.

– Я очень люблю свой сад, но многое мне не удается, – говорила миссис Фентон. – У меня растет далеко не все. Хотя мы и стараемся. У мужа уже все пальцы зеленые. Сейчас он в Мейдстоне в больнице на операции по поводу грыжи. Я так рада, что она прошла успешно. Вы увлекаетесь садоводством, старший инспектор?

Далглиш объяснил, что живет в городской квартире в Сити высоко над Темзой, а недавно продал свой коттедж в Эссексе.

– Я мало понимаю в садоводстве, – сказал он.

– Но вы все равно порадуетесь, взглянув на наш сад, – заметила миссис Фентон с мягкой настойчивостью.

Здесь в самом деле было на что посмотреть, даже при угасающем свете осеннего дня. Полковник дал полную волю своему воображению, создав картинное и недисциплинированное изобилие. Возможно, в качестве компенсации за вынужденную регламентацию большей части своей жизни. Там был маленький газон, окружающий пруд, в котором имелась рыба, пруд, обрамленный брусчаткой различной формы, непрерывный рад шпалерных арок, ведущих с одной заботливо ухоженной делянки на другую, розарий с солнечными часами, где несколько последних роз все еще сияли белым цветом на своих безлистных стеблях, буковые заросли, тис и боярышник в качестве зеленого и золотого фона для запрудивших все хризантем. В низкой части сада пробегал маленький ручей, перекрытый через каждый десяток ярдов деревянными мостиками, которые свидетельствовали если не о вкусе, то об усердии полковника. Аппетит приходит во время еды. Полковник, однажды успешно перебросивший мостик через ручей, не смог противостоять новым желаниям. Как раз в эту минуту они стояли на одном из мостиков. Далглиш мог видеть вырезанные на перилах инициалы полковника. Под ногами маленький поток, уже наполовину запруженный первой опавшей листвой, играл свою печальную музыку. Неожиданно миссис Фентон сказала:

– Так, значит, кто-то убил ее. Я знаю, что должна чувствовать жалость к мисс, чем бы она ни занималась. Но не могу. Пока не могу. Мне следовало бы догадаться, что Мэтью не единственная жертва. Ведь шантажисты никогда не останавливаются на одной жертве, не так ли? Мне кажется, что кто-то не смог так жить больше и сделал свой выбор. Это ужасная вещь, но я понимаю того, кто это сделал. Я прочитала об убийстве в газетах, прежде чем позвонил главный врач. И знаете, старший инспектор, на минуту я стала счастлива. Ужасно говорить такие вещи, но это правда. Я была рада, что она мертва. Я подумала, что Мэтью теперь не надо ни о чем беспокоиться.

– Мы не думаем, что мисс Болам шантажировала вашего мужа, – мягко проговорил Далглиш. – Возможно, это была и она, но маловероятно. Мы думаем, ее убили как раз потому, что она обнаружила шантаж и решила его прекратить.

Суставы пальцев миссис Фентон побелели. Руки, схватившиеся за перила мостика, начали подергиваться.

– Боюсь, что я оказалась очень глупа, – сказала она. – Мне не следует больше занимать ваше время. Становится холодно, не так ли? Пойдемте в дом.

Молча они повернули к дому. Далглиш укоротил свой размашистый шаг, чтобы идти в ногу с тонкой прямой женщиной. Он с тревогой взглянул на нее. Та казалась очень бледной, и ее губы беззвучно шевелились. Но шагала она твердо, явно успокаиваясь. Он сказала себе, что не следует торопить события. Через полчаса, возможно даже через меньший промежуток времени, в его руках будет верный мотив преступления, мотив, подобный бомбе, которая сможет взрывом раскрыть сразу все дело. Но необходимо потерпеть. Далглиш снова ощутил смутное беспокойство, даже в эту минуту приблизившегося триумфа. Его преследовало предчувствие неудачи. В саду сгустились сумерки. Где-то тлел костер, и в ноздри проникал едкий дым. Газон под ногами превратился в мокрую губку.

Дом встретил их блаженным теплом и чуть различимым запахом хлеба домашней выпечки. Оставив его, миссис Фентон направилась в комнату в дальнем конце коридора. Он предположил, что было дано распоряжение приготовить чай там. Затем ввела его в гостиную, в уют горящих в камине поленьев, отбрасывающих слабую тень поверх обитых ситцем кресел, дивана и поблекшего ковра, включила большой светильник, стоявший сбоку от камина, и задернула шторы, будто отгородившись от несчастья. Появился чай на подносе, который поставила на низкий столик флегматичная служанка в переднике, почти столь же старая, как и ее хозяйка, по-прежнему избегавшая смотреть на Далглиша. Чай был хорош. С чувством, которое слишком походило на жалость, Далглиш заметил, что затруднения миссис Фентон явно в его интересах. К чаю подали свежевыпеченные лепешки, два вида сандвичей, домашние пирожные и охлажденные взбитые сливки. Всего было слишком много, будто для чая школьников. Казалось, две женщины, столкнувшись с неизвестным и, скорее всего, нежеланным посетителем, нашли облегчение от неопределенности в подготовке этого ошеломляюще обильного пира. Было похоже, что миссис Фентон сама поражена представшим перед ней разнообразием. Она передвигала чашки по подносу, как обеспокоенная, неопытная хозяйка. Только когда Далглиш был обеспечен чаем и сандвичем, она вновь заговорила об убийстве.

– Мой муж посещал клинику Стина около четырех месяцев. Это было десять лет назад, когда он оставил армию. В то время он жил в Лондоне, а я оставалась в Найроби с невесткой, ожидавшей первенца. Я и не знала никогда, что муж проходил курс лечения, пока неделю назад он сам не рассказал мне об этом.

Она остановилась, и Далглиш сказал:

– Вы должны знать, что нас совсем не интересует, в чем состоит расстройство здоровья полковника Фентона. Это конфиденциальное медицинское дело, оно не касается полиции. Я не просил доктора Этериджа об информации, связанной с заболеванием, а если бы и попросил, то он не дал бы ее мне. Факт, что ваш муж подвергался шантажу, может быть скрыт, хотя я не думаю, что этого удастся избежать, но причина его обращения в клинику и детали лечения являются только вашим и его делом.

Миссис Фентон осторожно поставила свою чашку на поднос. Глядя на огонь, она произнесла:

– На самом деле я не думаю, что это мое дело. Я не была расстроена тем, что он ничего мне не рассказывал. Это сейчас легко сказать, что мне следовало бы понять его и попытаться помочь. Думаю, он поступил достаточно умно, умолчав об этом. Люди так беспокоятся об абсолютной честности в браке, но это не слишком чутко – доверять такие мучительные вещи, если только вы не хотите действительно доставить страдания. И все же я хотела бы, чтобы Мэтью рассказал мне о шантаже раньше. Тогда он действительно нуждался в помощи. Вместе, я уверена, мы смогли бы что-нибудь придумать.

Далглиш спросил, когда это началось.

– Мэтью сказал, что около двух лет назад. Ему позвонили по телефону. Голос напомнил ему о лечении в клинике Стина и процитировал некоторые из самых интимных подробностей, которые Мэтью рассказал психиатру. Затем голос предположил, что муж согласится помочь больным, пытающимся преодолеть те же затруднения. Многое было сказано об ужасных социальных последствиях в случае, если их не будут лечить. Все это было очень искусно и умно увязано, и не было ни малейшего сомнения, что последует затем. Мэтью спросил, каких действий от него ждут, и получил ответ, что ему следует отправлять пятнадцать фунтов в банкнотах так, чтобы они поступали в клинику с первой почтой первого числа каждого месяца. Если первое число приходилось на субботу или воскресенье, письмо должно было бы прибыть в понедельник. Ему следовало писать адрес зелеными чернилами и вкладывать в конверт вместе с деньгами записку, гласившую, что это посылает благодарный пациент. Голос сказал, что он может быть уверен в том, что деньги пойдут туда, где сделают наибольшее добро.

– Это был достаточно умный план, – сказал Далглиш. – Шантаж было бы трудно доказать, и сумма прекрасно рассчитана. Думаю, что ваш муж избрал бы иную линию поведения, если бы сумма оказалась чрезмерной.

– О, он так бы и сделал! Он никогда не позволил бы, чтобы нас разорили. Я не имею в виду, что мы могли себе позволить терять по пятнадцать фунтов в месяц, но это была сумма, которую Мэтью вполне мог выкроить из своих личных денег, не вызывая у меня подозрений. А размер требований не увеличивался. И в этом его необычность. Мэтью всегда думал, что шантажиста никогда нельзя удовлетворить и он будет увеличивать свои требования, пока жертва не отдаст последний пенни. Но в этом случае было совсем не так. Мэтью послал деньги, чтобы они прибыли первого числа следующего месяца, и ему вновь позвонили. Голос поблагодарил его за великодушный вклад и ясно дал понять, что больше пятнадцати фунтов не ждут. И высылать деньги в большей, чем сказано, сумме не надо. Звонивший сказал что-то о том, что вполне удовлетворен. По словам Мэтью, он почти смог убедить себя в правдоподобности истории. Около полугода назад он решил пропустить месяц и посмотреть, что получится. Было очень неприятно. Раздался еще один звонок, и угроза оказалась слишком явной. Голос поведал о необходимости спасти больных от социального остракизма и сказал, что жители Сприггс-Грина были бы очень огорчены, услышав об отсутствии у него великодушия. Мой муж решил продолжать платежи. Если бы в деревушке действительно стали известны подробности лечения мужа, для нас это означало бы только одно – необходимость уехать отсюда. Моя семья живет здесь около двухсот лет, и мы оба любим этот дом. Мэтью получил бы сердечный приступ, если бы ему пришлось расстаться с садом. И потом, здесь еще и деревушка. Конечно, вы не видели ее во всей красе, но мы ее любим. Мой муж – здешний церковный староста. Наш маленький сын, погибший в дорожной аварии, похоронен здесь. Нелегко сниматься с насиженного места в семьдесят лет.

Да, это было бы нелегко. Далглиш не спросил ее, почему открытие вынудило бы их уехать. Более молодая, стойкая, искушенная в житейских делах пара, без сомнения, не обратила бы внимания на возникшую огласку, проигнорировала инсинуации и приняла смущенное сочувствие друзей с твердой уверенностью, что ничто не длится вечно и что некоторые вещи в деревенской жизни так же безжизненны, как прошлогодний снег. Жалость было бы принять труднее. Возможно, что именно боязнь жалости вынуждает большинство жертв уступать. Далглиш спросил, что сделало происходящее явным.

– Откровенно говоря, две вещи. Первое: нам с некоторых пор потребовалось больше денег. Младший брат мужа неожиданно умер месяц назад, оставив свою вдову почти без средств. Она инвалид и вряд ли проживет больше года или двух, но, к счастью, она живет в доме престарелых под Норвичем и хочет остаться там. Разумеется, встал вопрос с оплатой ее пребывания. Ей надо было дополнительно выделять пять фунтов в неделю, и я не могла понять, почему Мэтью столь обеспокоен этим. Конечно, это требовало более тщательного планирования нашего бюджета, но я думала, что мы справимся, но Мэтью, конечно, знал, что нам это не удастся, если он будет продолжать посылать по пятнадцать фунтов в клинику Стина. Затем последовала его операция. Я знаю, что она была не слишком серьезна. Но любая операция – это риск, если тебе семьдесят лет, и Он боялся, что может умереть и вся история выйдет наружу без его объяснения. Поэтому он рассказал обо всем мне. Я очень рада, что он сделал это. Довольный результатом, он лег в госпиталь, и операция прошла удачно. Действительно, очень удачно. Могу я предложить вам еще чаю, Старший инспектор?

Далглиш передал ей чашку и спросил, что она решила предпринять. Теперь они приближались к сути дела, но он был по-прежнему осторожен, чтобы не вспугнуть ее или не показаться чрезмерно взволнованным. Вопросы и комментарии могли бы вполне принадлежать обычному гостю, поддерживающему вежливую беседу с хозяйкой. Она была пожилой леди, прошедшей через суровые испытания жизни и столкнувшейся теперь еще с одним, возможно даже большим, чем прежние. Ему представилось, что такое откровение с посторонним дается ей нелегко.

– Что я решила сделать? Да, это была проблема. Я была ограничена в своих действиях, понимая, что шантажиста надо остановить, но при этом мне хотелось, чтобы мы не пострадали в случае, если бы задуманное мне удалось. Я не очень умная женщина, – качать головой бесполезно, старший инспектор, если бы я была умной, убийства бы не произошло, – но я тщательно все продумала. Мне показалось, что лучшим выходом было бы посетить клинику Стина и встретиться с кем-нибудь из руководства. Объяснить происходящее, даже не упоминая своего имени, попросить их провести расследование и положить конец шантажу. Кроме того, они ведь знали о моем муже, так что мне не надо было посвящать в его тайну какого-нибудь нового человека, и они были столь же заинтересованы избежать скандала, как и я. Клиника выглядела бы в не слишком хорошем свете, если бы все открылось, не так ли? Возможно, для них поиск шантажиста был бы не очень трудным делом. Кроме того, предполагается, что психологи разбираются в человеческих характерах. И еще – это должен был быть кто-то работавший в клинике, когда туда поступил мой муж. Учитывая, что это женщина, поле розысков сужалось.

– Вы имеете в виду, что шантажировала женщина? – удивленно спросил Далглиш.

– О да. По крайней мере, голос по телефону, как сказал муж, был женским.

– Он уверен в этом?

– У него не было никаких сомнений. Понимаете, ведь был не только голос. Были и другие признаки, подробности, о которых она говорила. Подробности эти относятся именно к представителям мужского пола, страдающим этой болезнью, по телефону говорили даже о том, сколько несчастий они могут причинить женщинам и так далее. Словом, все детали указывали на то, что звонила женщина. Муж хорошо запомнил все разговоры по телефону и может рассказать вам о своих наблюдениях. Думаю, вы захотите увидеть его возможно скорее, да?

Тронутый ее явной обеспокоенностью, Далглиш ответил:

– Если врач считает, что полковник Фентон чувствует себя достаточно хорошо для краткой беседы со мной, я бы хотел повидаться с ним сегодня вечером, заехав в больницу по пути в Лондон. Есть два момента, в которых лишь он может мне помочь, один из них – пол шантажиста. Я не побеспокою его больше, чем это необходимо.

– Уверена, что он сможет поговорить с вами. У него небольшая палата – там такие называют «мягкой комнатой», – палата для выздоравливающих, и он неплохо себя чувствует. Я сказала ему, что вы придете сегодня, и он не будет удивлен, увидев вас. Не думаю, что мне надо вас сопровождать, если только вы не считаете это необходимым. Уверена, он предпочитает видеть вас одного. Я напишу ему записку.

Далглиш поблагодарил ее и сказал:

– Это интересно, что ваш муж сказал о женщине. Конечно, он, может быть, и прав, но не исключена и хитрость со стороны шантажиста. Некоторые мужчины могут превосходно имитировать женский голос, да и подборку подробностей сделать не так трудно. Если полковник решил преследовать преступника в судебном порядке, то будет нелегко доказать его вину в этом конкретном преступлении. Насколько я вижу, доказательств здесь практически нет. Думаю, нам следует очень внимательно отнестись к вопросу о поле преступника. Но, извините, я прервал вас.

– Да, да, это очень важно определить, кто звонил – мужчина или женщина. Надеюсь, муж сможет вам в этом помочь. Ну так вот. Я решила, что лучше всего было бы посетить клинику. Я отправилась в Лондон утренним поездом в прошлую пятницу, побывала у маникюрши, кроме того, Мэтью в больнице была нужна пара вещей. Я решила сначала зайти в магазин. Конечно, мне следовало бы прежде всего направиться в клинику. Была и другая ошибка. Я не могла избавиться от малодушия. Медлила, старалась вести себя так, будто не происходит ничего особенного, просто это обычный визит, который я совершаю между хождением по магазинам и маникюршей. В конце концов я решила совсем не идти в клинику. Вместо этого я туда позвонила. Видите, я же сказала, что не слишком умна.

Далглиш спросил, что вызвало изменение плана.

– Оксфорд-стрит. Знаю, что это звучит глупо, но все случилось именно так. Я не бывала в Лондоне одна довольно долгое время и забыла, насколько он сейчас ужасен. Я любила его, когда была девчушкой. Тогда он казался чудесным городом. Теперь все изменилось, улицы показались мне заполненными ненормальными людьми и иностранцами. Я знаю, что не следует негодовать по их поводу – имею в виду иностранцев… Но… Я чувствовала себя там совсем чужой. И автомобили… Я попыталась перейти Оксфорд-стрит и очутилась на одном из островков между ними. Конечно, автомобили никого не убивали и никого не сбивали. Они бы и не смогли, даже двигаться не могли. Но смрад выхлопных газов… Ужасно. Я зажала нос платком, почувствовала себя дурно и чуть не потеряла сознание. Когда я добралась до тротуара, то вошла в магазин, чтобы отыскать там комнату отдыха для женщин. Комната была на четвертом этаже, и я потеряла много времени в поисках нужного лифта. Толпа ужасала. Давка, духота. Когда я добралась до комнаты отдыха, все стулья оказались заняты. Я прислонилась к стенке, удивляясь, что у меня еще есть силы стать в очередь за чем-нибудь съедобным для ленча, и вдруг увидела ряд телефонных будок. Внезапно я осознала, что могу просто позвонить в клинику и спасти себя от ужасной поездки туда, от тяжелого испытания во время изложения моего дела, сидя лицом к лицу с незнакомым человеком. Это было глупо, как я сейчас вижу, но тогда показалось очень хорошей мыслью. По телефону было бы легче скрыть, кто я такая, и я чувствовала, что смогла бы более подробно рассказать все. Мысль о том, что, если разговор окажется очень трудным, я смогу просто бросить трубку, тоже показалась мне неплохой. Видите, я смалодушничала, и единственным оправданием мне может служить сильная усталость, подобную трудно предположить. Я ожидаю, что вы скажете, мол, мне следовало бы отправиться прямо в полицию, в Скотланд-Ярд. Но Скотланд-Ярд – такое место, которое у меня ассоциируется с детективными рассказами и убийствами. Обычным людям едва ли кажется возможным, что он существует реально и что можно позвонить туда и рассказать о ваших затруднениях. А я обычный человек. Кроме того, я все еще очень беспокоилась о том, чтобы избежать скандала. Все, что я хотела, это остановить шантажиста. Видимо, это был не очень-то патриотический поступок?

– Это был очень понятный поступок, – ответил Далглиш. – Не могли бы вы вспомнить, что сказали мисс Болам?

– Не совсем четко. Я боялась. Когда я нашла четыре пенни для телефона-автомата и отыскала в справочнике номер, несколько минут у меня ушло на решение вопроса, что я скажу. Мне ответил мужской голос, и я попросила соединить меня с администратором клиники. Затем раздался женский голос: «Администратор слушает». Я не ожидала, что трубку возьмет женщина, и внезапно мне в голову пришла мысль, что я разговариваю с самой шантажисткой. Разве это было исключено? Я сказала, что кто-то из сотрудников клиники, возможно она сама, шантажирует моего мужа и что я звоню сказать, мол, с этого момента никто не получит ни единого пенни и, если нам опять позвонят, мы обратимся прямо в полицию. Все это вырвалось у меня внезапно. Дальше меня всю затрясло, и пришлось опереться на стенку телефонной будки. Я высказывалась немного истерично. Когда она смогла вставить слово, то спросила меня, не являюсь ли я пациенткой, если да, то кто меня лечит, и сказала вроде, что пригласит кого-нибудь из врачей поговорить со мной. Она, наверное, решила, что я сошла с ума. Я ответила, что никогда не обращалась в клинику и что, даже если бы и нуждалась в лечении, избавь Боже от этого, то придумала что-нибудь лучше, чем обращаться в заведение, где неосторожность и горе пациентов сделали предметом шантажа. Я закончила разговор фразой, что в дело вовлечена женщина, что она работает в клинике около десяти лет и что, если администратор не замешана в этом, то она исполнит свой долг, раскрыв, кто занимается шантажом. Она попыталась договориться со мной о встрече или о том, чтобы я назвала себя, но я повесила трубку.

– Вы назвали ей какие-нибудь детали, с помощью которых был организован, шантаж?

– Я рассказала ей, что мой муж ежемесячно высылает пятнадцать фунтов в конверте, адрес на котором написан зелеными чернилами. Именно тогда она стала настаивать, чтобы я приехала в клинику или в крайнем случае назвала свое имя. Резко прекратив разговор, я, конечно, поступила грубо, но я очень испугалась, не знаю почему. Но я уже сказала все, что хотела сказать. Как раз в этот момент один из стульев в комнате отдыха освободился, я полчаса сидела, пока не почувствовала себя лучше. Затем я отправилась прямо на вокзал Чаринг-Кросс, съела там в буфете сандвичи, выпила кофе и подождала поезда. Об убийстве я прочитала в субботней газете и посчитала само собой разумеющимся, что одна из других жертв – ведь там, конечно, должны были быть и другие – решила освободиться от шантажа. Я не связывала преступление с моим телефонным звонком, по крайней мере сначала. Затем я задумалась, не должна ли сообщить полиции, что творится в этом ужасном заведении. Вчера обсудила это с мужем, и мы решили впопыхах ничего не предпринимать. Мы решили, что лучше подождать и посмотреть, не будет ли дальнейших звонков от шантажиста. Это молчание не доставило большой радости. В газетах не сообщались подробности убийства, так что я не знала точно, что именно случилось. Но я поняла, что шантаж может быть каким-то образом связан с преступлением и что полиция пожелала бы узнать о нем. Пока я колебалась, что же предпринять, позвонил доктор Этеридж. Остальное вы знаете. Я все еще удивлена, как вы смогли меня найти.

– Мы нашли вас тем же способом, каким шантажист выбрал в качестве жертвы полковника Фентона, воспользовавшись диагностическим указателем клиники и историями болезни. Вам не следует думать, что в клинике Стина не заботятся о конфиденциальных документах. Доктор Этеридж чрезвычайно угнетен в связи с шантажом. Но нет никаких систем, полностью защищенных от умного и хитрого злоумышленника.

– Ведь вы найдете его? – спросила она. – Найдете?

– Благодаря вам, думаю, мы сможем это сделать, – ответил Далглиш. Когда он протянул руку, чтобы попрощаться, миссис Фентон внезапно спросила:

– На кого она была похожа, старший инспектор? Я имею в виду убитую женщину. Расскажите мне о мисс Болам.

– Ей был сорок один год, – сказал Далглиш. – Не замужем. Я не видел ее живой, но знаю, что у нее были светло-каштановые волосы и серо-голубые глаза, склонность к полноте, густые брови, тонкие губы. Она была единственным ребенком в семье, родители ее уже умерли.

Жила довольно одинокой жизнью, но для нее многое значила церковь и то, что она являлась капитаном скаутов. Любила детей и цветы. Она была человеком, знающим, что такое совесть, и квалифицированным администратором, но не очень хорошо понимала людей. Она была добра к ним, когда у них появлялись затруднения, но люди считали ее слишком жесткой, лишенной чувства юмора и склонной все осуждать. Думаю, в чем-то они были правы, хотя это была женщина с сильно развитым чувством долга.

– Я виновата в ее смерти. И признаю это.

– Вы ведь знаете, что это не так, – мягко сказал Далглиш. – В этом виновен только один человек, и благодаря вам мы найдем его.

Она отрицательно покачала головой:

– Если бы я сразу же обратилась к вам или хотя бы набралась смелости прийти в клинику, вместо того чтобы звонить по телефону, сейчас она была бы жива.

Далглиш подумал, что Луиза Фентон заслуживает большего, чем успокоения путем вежливой лжи. Да и даст ли ей ложь успокоение?

– Думаю, это могло быть правдой, – ответил он. – Но ведь слишком мною «если». Мисс Болам могла бы оставаться сегодня живой, если бы секретарь правления отменил встречу с нею, если бы поторопился в клинику, если бы она сразу сама отправилась к нему, если бы старый портье не страдал бы болями в желудке… Вам кажется, что вы думаете правильно, а все остальные ошибаются. Но только кажется.

Она коснулась рукой плеча Далглиша, будто он нуждался в утешении.

– Думаю, я не смогла вам достаточно помочь. Пожалуйста, простите меня. Вы были очень терпеливы и любезны. Можно я задам один вопрос? Вы сказали, что благодаря мне схватите убийцу. Вы уже знаете, кто он?