Пароход загудел, подавая сигнал другому судну, которое мы догоняли, плывя вверх по реке Каме. Вечер был тихий, остатки желтого зарева еще не погасли на небе, и было светло настолько, что в свободно мог прочитать надпись на барже, которую тащил на длиннейшем канате небольшой пароход, и мог разглядеть печальные, суровых ляда его пассажиров.

На палубе этой баржи, имевшей большое сходство с пароходами, лишь без трубы и колес, стояли солдаты в черных мундирах, а посредине, в громадной общей каюте, похожей на гигантскую клетку, занимавшую чуть не всю площадь баржи, сидели и лежали арестанты за железными частыми прутьями и молча глядели на нас, свободных людей, как мы гуляли беспечно по палубе, курили и болтали друг с другом… Мы быстро их обгоняли, а они, точно звери, прислонясь лбами к крепкой сквозной стене, сосредоточенно и молча провожали нас взорами. Вероятно, наш вид и вообще наша встреча подействовала на них не в веселую сторону, вероятно, зависть и раскаяние, злоба и горе, — все это вместе взятое и перемешанное, хотя на мгновение, но охватило их души: вид свободных людей, быстро уносящихся мимо по тому же пути, вряд ли мог пройти для них совершенно бесследно.

Когда мы миновали баржу и длиннейший канат и нагнали самый пароход, тащивший за собою эту арестантскую партию, я заметил, что он был переполнен иным сортом людей, грустных и сосредоточенных — как те, но свободно стоявших на палубе и глядевших в открытые окна — как мы. Это были переселенцы.

Какое странное соседство и совпадение! Недаром оба судна отделены друг от друга таким длинным канатом! Одни едут в Сибирь искать благополучия, бегут от нужды и бедности из родной земли и тянут за собою другую партию, за которую так много и ясно говорят эти бритые головы, крепко прижатые лбами к решетке.

— А кого из них ожидает лучшая доля в Сибири? — спросил меня один из попутчиков, вероятно, как и я, думавший в эту минуту о странном соседстве переселенца и арестанта.

О переселенцах я не имел почти никакого понятия. Я видал их раньше лишь под Москвою, когда ехал по Курской железной дороге; на мои вопросы они отвечали тогда, что едут в Сибирь на новые места, — и только они не имели ни печального ни жалкого вида, и по ним к не мог судить о тех переселенцах, в помощь которым собираются деньги, издаются сборники и т. п. Да и самый вопрос занимал меня ранее, к сожалению, очень мало.

— Грустное явление на Руси — наши переселенцы — продолжал мой попутчик. Даже верного представления о них не имеется у нас ни в обществе, ни в печати. Я сам — сибиряк и видал их великое множество. Все они едут с золотыми мечтами, рассчитывают, что в Сибири молочные реки, а берега кисельные, и что там будет им только одна забота - плодиться, размножаться да наполнять землю… А приехали, — глядь, земля все такая же, урожаи те же, работать нужно не меньше; только надел посолиднее. “Нет”, говорят, “здесь, братцы, плохо!” И едут обратно, растратив весь свой крестьянский капитал. А на родине уж все хозяйство разорено и все продано, и таким образом у них ни гроша в карманах!.. Кем же они становятся после этого? Нищими, ворами — вот и вся их несложная история!.. Вас, может быть, поразят цифры: в прошлом году, например, прошло через Тюмень около 80 тысяч душ— через одну только Тюмень! Однако многие уже успели сбежать, потому что истинных бедняков, у которых нет или надо земли, идет сравнительно незначительное количество, а лезут к нам больше люди иного сорта, жадные, ленивые и—не совсем подходящее для мужика название — аферисты да кулаки! И приехали они да увидали, что здесь уже давным-давно все занято: и кулаки есть собственные, и кабаки имеются, — ну, делать им и нечего. И вот начинаются те же кляузы, пособия, да казенные харчи… И такое переселенчество прогрессирует год от года!

— Как же относится к ним после этого местное население? — спросил я, не имея основания ни спорить ни соглашаться.

— Прескверно! — отвечал попутчик. — Их иначе и не зовут, как “самоходами”, т. е. во вкусе сорванцов и нахалов. Да и как не относиться враждебно, если в холерный год, например, эти самоходы бросали трупы прямо в озера, а рубахи с покойников на себя надевали. Да и мало ли безобразий они делают!

Таково было первое мнение, которое я услышал из уст сибиряка о переселенцах. Мне еще предстояло встретиться с ними в Тюмени, увидать воочию их житье-бытье, расспросить о причинах бегства из родной земли и о соблазнах переселения… Мне почему-то не верилось, чтобы мой попутчик был прав.

Пароход на Каме

Между тем наступили сумерки. С мачты давно уже сняли флаг и подняли вверх фонарь. На реке было темно и свежо. С монотонным шумом стремился наш пароход. Кое-где, далеко по берегу, пылали костры, на встречу попадались плоты и баржи с сигнальными огоньками, на небе светились звезды: иногда среди речного затишья доносился тягучий, бесстрастный голос лоцмана, выкрикивавшего меру: “Шесть с половиной!.. Шесть!.. Шесть!.. Пять с половиной!..” Иногда на несколько минут все затихало кроме шума машины, и кроме звезд не виднелось впереди ни одной светлой точки…

В рубке пассажиры готовились ужинать. Какой-то генерал читал газету, около него за стаканом чая сидел молодой человек, далее за столом — две дамы и поодаль два татарина. Вероятно, соскучившись молчать, молодой человек обратился к маленькой лохматой собачонке, которая сидела на полу и завистливо глядела ему в рот, когда он пил чай.

— Хочешь сахару? — сказал молодой человек, наклоняясь к болонке.

— Хочу! — послышался пискливый ответь.

Все обернулись.

— Правда, хочешь?

— Ей-Богу, правда!

Общее изумление… Все глядели на собаку и на молодого человека, не понимая, в чем дело.

— Попроси! — продолжал молодой человек.

— Дайте, пожалуйста! — отвечала собака пискля - выв, глухим голосом.

Генерал скомкал газету я расхохотался на всю рубку. Дамы пересмеивались между собою, а татары в изумлении поднялись, и один из них заглянул даже под стол.

Молодой человек оказался чревовещателем - Он ехал куда-то на ярмарку и, от нечего делать, вздумал потешить попутчиков. С ним сейчас же все познакомились, и он долго забавлял пассажиров разными шутками: то ловил в шляпу “нечистую силу”, которая у него просила пощады и тенденциозно пророчествовала, что его за это кто-нибудь угостит ужином, — то разговаривал с собакой или подражал голосу лоцмана. Пророчество нечистой силы однако не сбылось, — и чревовещателю в 11 часов ночи, когда мы прибыли в Пермь, пришлось уходить без ужина.