То глубокое ошеломленіе, въ которомъ я находился, исключало всякую даже попытку собраться съ мыслями. Я только чувствовалъ, какъ холодная боль желѣзнымъ кольцомъ сжимала мнѣ сердце, и еще передъ моимъ сознаніемъ съ ясностью галлюцинаціи выступала огромная фигура Стэрни съ его неумолимо-спокойнымъ лицомъ. Все остальное смѣшивалось и терялось въ тяжеломъ, темномъ хаосѣ.

Какъ автоматъ, я вышелъ изъ библіотеки и сѣлъ въ свою гондолу. Холодный вѣтеръ отъ быстраго полета заставилъ меня плотно закутаться въ плащъ, и это какъ-будто внушило мнѣ новую мысль, которая сразу застыла въ сознаніи, и сдѣлалась несомнѣнной; мнѣ надо остаться одному. Когда я пріѣхалъ домой, я немедленно привелъ ее въ исполненіе — все такъ же механично, какъ-будто дѣйствовалъ не я, а кто-то другой.

Я написалъ руководящей фабричной коллегіи, что на время ухожу отъ работы. Энно я сказалъ, что намъ надо пока разстаться. Она тревожно-пытливо взглянула на меня и поблѣднѣла, но не сказала ни слова. Только потомъ, въ самую минуту отъѣзда, она спросила, не желаю-ли я видѣть Нэллу. Я отвѣтилъ: нѣтъ, — и поцѣловалъ Энно въ послѣдній разъ.

Затѣмъ я погрузился въ мертвое оцѣпененіе. Была холодная боль, и были обрывки мыслей. Отъ рѣчей Нэтти и Мэнни осталось блѣдное, равнодушное воспоминаніе, — какъ-будто это все было не важно и не интересно. Разъ только промелькнуло соображеніе: «да, вотъ почему уѣхала Нэтти: отъ экспедиціи зависитъ все». Рѣзко и отчетливо выступали отдѣльныя выраженія и цѣлыя фразы Стэрни: «надо понять необходимость… нѣсколько милліоновъ человѣческихъ зародышей… полное истребленіе земного человѣчества… онъ боленъ тяжелой душевной болѣзнью»… Но не было ни связи, ни выводовъ. Иногда мнѣ представлялось истребленіе человѣчества, какъ совершившійся фактъ, но въ смутной, отвлеченной формѣ. Боль въ сердцѣ усиливалась, и зарождалась мысль, что я виновенъ въ этомъ истребленіи. На короткое время пробивалось сознаніе, что ничего этого еще нѣтъ, и можетъ быть, не будетъ. Боль, однако, не прекращалась, и мысль опять медленно констатировала: «всѣ умрутъ… и Анна Николаевна… и рабочій Ваня… и Нэтти… нѣтъ, Нэтти останется: она марсіянка… а всѣ умрутъ… и не будетъ жестокости, потому что не будетъ страданій… да, это говорилъ Стэрни… а всѣ умрутъ, оттого что я былъ боленъ… значитъ, я виновенъ»… Обрывки тяжелыхъ мыслей цѣпенѣли и застывали, и оставались въ сознаніи, холодныя, неподвижныя. И время какъ-будто остановилось съ ними.

Это былъ бредъ, мучительный, непрерывный, безысходный. Призраковъ не было внѣ меня. Былъ одинъ черный призракъ въ моей душѣ, но онъ былъ — все. И конца ему быть не могло, потому что время остановилось.

Возникала мысль о самоубійствѣ, и медленно тянулась, но не заполняла сознаніе. Самоубійство казалось безполезнымъ и скучнымъ: развѣ могло оно прекратить эту черную боль, которая была все? Не было вѣры въ самоубійство, потому что не было вѣры въ свое существованіе. Существовала тоска, холодъ, ненавистное все, но мое «я» терялось въ этомъ, какъ что-то незамѣтное, ничтожное, безконечно-малое. «Меня» не было.

Минутами мое состояніе становилось настолько невыносимымъ, что возникало непреодолимое желаніе бросаться на все окружающее, живое и мертвое, бить, разрушать, уничтожать безъ слѣда. Но я еще сознавалъ, что это было-бы безсмысленно и по-дѣтски; я стискивалъ зубы и удерживался.

Мысль о Стэрни постоянно возвращалась и неподвижно останавливалась въ сознаніи. Она была тогда какъ-будто центромъ всей тоски и боли. Мало-по-малу, очень медленно, но непрерывно, около этого центра стало формироваться намѣреніе, которое перешло затѣмъ въ ясное и непреклонное рѣшеніе: «надо видѣть Стэрни». Зачѣмъ, по какимъ мотивамъ видѣть, — я не могъ бы сказать этого. Было только несомнѣнно, что я это сдѣлаю. И было въ то же время мучительно трудно выйти изъ моей неподвижности, чтобы исполнить рѣшеніе.

Наконецъ, насталъ день, когда у меня хватило энергіи, чтобы преодолѣть это внутреннее сопротивленіе. Я сѣлъ въ гондолу, и поѣхалъ на ту обсерваторію, которой руководилъ Стэрни. По дорогѣ я пытался обдумать, о чемъ буду съ нимъ говорить; но холодъ въ сердцѣ и холодъ вокругъ парализовали мысль. Черезъ три часа я доѣхалъ.

Войдя въ большую залу обсерваторіи, я сказалъ одному изъ работавшихъ тамъ товарищей: «мнѣ надо видѣть Стэрни». Товарищъ пошелъ за Стэрни и, возвратившись черезъ минуту, сообщилъ, что Стэрни занятъ провѣркой инструментовъ, черезъ четверть часа будетъ свободенъ, а пока мнѣ удобнѣе подождать въ его кабинетѣ.

Меня провели въ кабинетъ, я сѣлъ въ кресло передъ письменнымъ столомъ, и сталъ ожидать. Кабинетъ былъ полонъ различныхъ приборовъ и машинъ, частью уже знакомыхъ мнѣ, частью незнакомыхъ. Направо отъ моего кресла стоялъ какой-то маленькій инструментъ на тяжеломъ металлическомъ штативѣ, оканчивавшемся тремя ножками. На столѣ лежала раскрытая книга о Землѣ и ея обитателяхъ. Я машинально началъ ее читать, но остановился на первыхъ же фразахъ, и впалъ въ состояніе, близкое къ прежнему оцѣпенѣнію. Только въ груди, вмѣстѣ съ обычной тоскою, чувствовалась еще какое-то неопредѣленное судорожное волненіе. Такъ прошло не знаю сколько времени.

Въ корридорѣ послышались тяжелые шаги, и въ комнату вошелъ Стэрни со своимъ обычнымъ спокойно-дѣловымъ видомъ; онъ опустился въ кресло по другую сторону стола, и вопросительно посмотрѣлъ на меня. Я молчалъ. Онъ подождалъ съ минуту, и обратился ко мнѣ съ прямымъ вопросомъ:

— Чѣмъ я могу быть полезенъ?

Я продолжалъ молчать, и неподвижно смотрѣлъ на него, какъ на неодушевленный предметъ. Онъ чуть замѣтно пожалъ плечами, и выжидательно расположился въ креслѣ.

— Мужъ Нэтти… — наконецъ, произнесъ я съ усиліемъ и полу-сознательно, въ сущности, не обращаясь къ нему.

— Я былъ мужемъ Нэтти, — спокойно поправилъ онъ: — мы разошлись уже давно.

— …Истребленіе… не будетъ… жестокостью… — продолжалъ я такъ же медленно и полусознательно, повторяя ту мысль, которая окаменѣла въ моемъ мозгу.

— А, вы вотъ о чемъ, — сказалъ онъ спокойно: — но вѣдь теперь объ этомъ нѣтъ и рѣчи. Предварительное рѣшеніе, какъ вы знаете, принято совершенно иное.

— Предварительное рѣшеніе… — машинально повторилъ я.

— Что касается моего тогдашняго плана, — прибавилъ Стэрни, — то хотя я не вполнѣ отъ него отказался, но долженъ сказать, что не могъ бы теперь защищать его такъ увѣренно.

— Не вполнѣ… — повторилъ я.

— Ваше выздоровленіе и участіе въ нашей общей работѣ разрушили отчасти мою аргументацію…

— Истребленіе… отчасти, — перебилъ я, и должно быть вся тоска и мука слишкомъ ясно отразились въ моей безсознательной ироніи. Стэрни поблѣднѣлъ и тревожно взглянулъ на меня. Наступило молчаніе.

И вдругъ холодное кольцо боли съ небывалой, невыразимой силой сжало мое сердце. Я откинулся на спинку кресла, чтобы удержаться отъ безумнаго крика. Пальцы моей руки судорожно охватили что-то твердое и холодное. Я почувствовалъ тяжелое оружіе въ своей рукѣ, и стихійно-непреодолимая боль стала бѣшенымъ отчаяньемъ. Я вскочилъ съ кресла, нанося страшный ударъ Стэрни. Одна изъ ножекъ треножника попала ему въ високъ, и онъ безъ крика, безъ стона склонился на бокъ, какъ инертное тѣло. Я отбросилъ свое оружіе, оно зазвенѣло и загремѣло объ машины. Все было кончено.

Я вышелъ въ корридоръ, и сказалъ первому товарищу, котораго встрѣтилъ: «Я убилъ Стэрни». Тотъ поблѣднѣлъ, и быстро прошелъ въ кабинетъ; но тамъ онъ, очевидно, сразу убѣдился, что помощь уже не нужна, и тотчасъ вернулся ко мнѣ. Онъ отвелъ меня въ свою комнату, и поручивъ другому, находившемуся тамъ товарищу вызвать по телефону врача, а самому идти къ Стэрни, — остался вдвоемъ со мною. Заговорить со мною онъ не рѣшался. Я самъ спросилъ его:

— Здѣсь ли Энно?

— Нѣтъ, — отвѣчалъ онъ, — она уѣхала на нѣсколько дней къ Нэллѣ.

Затѣмъ снова молчаніе, пока не явился докторъ. Онъ попытался разспросить меня о происшедшемъ, — я сказалъ, что мнѣ не хочется разговаривать. Тогда онъ отвезъ меня въ ближайшую лечебницу душевно-больныхъ.

Тамъ мнѣ предоставили большое, удобное помѣщеніе, и долго не безпокоили меня. Это было все, чего я могъ желать.

Положеніе казалось мнѣ яснымъ. Я убилъ Стэрни, и тѣмъ погубилъ все. Марсіяне видятъ на дѣлѣ, чего они могутъ ожидать отъ сближенія съ земными людьми. Они видятъ, что даже тотъ, кого они считали наиболѣе способнымъ войти въ ихъ жизнь, не можетъ дать имъ ничего, кромѣ насилія и смерти. Стэрни убитъ — его идея воскресаетъ. Послѣдняя надежда исчезаетъ, земной міръ обреченъ. И я виновенъ во всемъ.

Эти идеи быстро возникли въ моей головѣ послѣ убійства, и неподвижно воцарились тамъ вмѣстѣ съ воспоминаніемъ о немъ. Было сначала нѣкоторое успокоеніе въ ихъ холодной несомнѣнности. А потомъ тоска и боль стали вновь усиливаться — казалось, до безконечности.

Сюда присоединилось глубокое отвращеніе къ себѣ. Я чувствовалъ себя предателемъ всего человѣчества. Мелькала смутная надежда, что марсіяне меня убьютъ; но тотчасъ являлась мысль, что я для нихъ слишкомъ противенъ, и ихъ презрѣніе помѣшаетъ имъ сдѣлать это. Они, правда, скрывали свое отвращеніе ко мнѣ, но я ясно видѣлъ его, несмотря на ихъ усилія.

Сколько времени прошло такимъ образомъ, я не знаю. Наконецъ, врачъ пришелъ ко мнѣ и сказалъ, что мнѣ нужна перемѣна обстановки, что я отправлюсь на Землю. Я думалъ, что за этимъ скрывается предстоящая мнѣ смертная казнь, но не имѣлъ ничего противъ. Я только просилъ, чтобы мое тѣло выбросили какъ можно дальше отъ всѣхъ планетъ, — оно могло осквернить ихъ.

Впечатлѣнія обратнаго путешествія очень смутны въ моихъ воспоминаніяхъ. Знакомыхъ лицъ около меня не было; я ни съ кѣмъ не разговаривалъ. Сознаніе не было спутано, но я почти не замѣчалъ ничего окружающаго. Мнѣ было все равно.