За тѣ короткіе мѣсяцы я успѣлъ съ помощью Нэтти въ значительной мѣрѣ подготовить выполненіе своего главнаго плана — стать полезнымъ работникомъ марсіанскаго общества. Я сознательно отклонялъ всѣ предложенія читать лекціи о Землѣ и ея людяхъ: было бы неразумно сдѣлать это своей спеціальностью, такъ какъ это значило бы искусственно останавливать свое сознаніе на образахъ своего прошлаго, которое и безъ того не могло отъ меня уйти, вмѣсто того будущаго, которое надо было завоевать. Я рѣшилъ поступить просто на фабрику, и выбралъ на первый разъ, послѣ обстоятельнаго сравненія и обсужденія — фабрику одежды.
Я выбралъ, конечно, почти самое легкое. Но для меня и здѣсь потребовалась не малая и серьезная предварительная работа. Пришлось изучить выработанные наукою принципы устройства фабрикъ вообще, ознакомиться спеціально съ устройствомъ той фабрики, гдѣ мнѣ предстояло работать, съ ея архитектурой, съ ея организаціей труда, выяснить себѣ въ основныхъ чертахъ также устройство всѣхъ примѣняемыхъ на ней машинъ, а той машины, съ которою я спеціально долженъ былъ имѣть дѣло — конечно, во всѣхъ подробностяхъ. При этомъ оказалось необходимо предварительно усвоить нѣкоторые отдѣлы общей и прикладной механики и технологіи, и даже математическаго анализа. Главныя трудности тутъ возникали для меня не изъ содержанія того, что приходилось изучать, а изъ формы. Учебники и руководства не были разсчитаны на человѣка низшей культуры. Я вспоминалъ, какъ въ дѣтствѣ мучилъ меня случайно попавшійся подъ руку французскій учебникъ математики. У меня было серьезное влеченіе къ этому предмету, и повидимому, недюжинныя способности къ нему; трудныя для большинства начинающихъ идеи «предѣла» и «производной» достались мнѣ какъ-то незамѣтно, точно я всегда былъ знакомъ съ ними. Но у меня не было той логической дисциплины и практики научнаго мышленія, которую предполагалъ въ читателѣ-ученикѣ французскій профессоръ, очень ясный и точный въ выраженіяхъ, но очень скупой на объясненія. Онъ постоянно пропускалъ тѣ логическіе мостики, которые могли сами собой подразумеваться для человѣка болѣе высокой научной культуры, — но не для юнаго азіата. И я не разъ цѣлыми часами думалъ надъ какимъ-нибудь магическимъ превращеніемъ, слѣдующимъ за словами: «откуда, принимая во вниманіе предыдущія уравненія, мы выводимъ…» — Такъ было со мной и теперь — только еще сильнѣе, — когда я читалъ марсіянскія научныя книги; иллюзія, которая владѣла мной въ началѣ моей болѣзни, когда мнѣ все казалось легко и понятно, исчезла безъ слѣда. Но терпѣливая помощь Нэтти постоянно была со мною, и сглаживала трудный путь.
Вскорѣ послѣ отъѣзда Нэтти я рѣшился — и вступилъ на фабрику. Это было гигантское и очень сложное предпріятіе, совершенно не подходящее къ нашему обычному представленію о фабрикѣ одежды. Тамъ совмѣщалось пряденье, тканье, кройка, шитье, окраска одежды, — а матеріаломъ работы служилъ не ленъ, не хлопокъ, и вообще не волокна растеній, и не шерсть и не шелкъ, а нѣчто совсѣмъ иное.
Въ прежнія времена марсіяне приготовляли ткани для одежды приблизительно такимъ же способомъ, какъ это дѣлается у насъ: культивировали волокнистыя растенія, стригли шерсть съ подходящихъ животныхъ и сдирали съ нихъ кожу, разводили особыя породы пауковъ, изъ паутины которыхъ получалось вещество, подобное шелку, и т. д. Толчокъ къ измѣненію техники данъ былъ необходимостью увеличивать все болѣе и болѣе производство хлѣба. Волокнистыя растенія стали вытѣсняться волокнистыми минералами, въ родѣ горнаго льна. Затѣмъ химики направили свои усилія на изслѣдованіе паутинныхъ тканей и на синтезъ новыхъ веществъ съ аналогичными свойствами. Когда это удалось имъ, то за короткое время во всей этой отрасли промышленности произошла полная революція, и теперь ткани стараго типа хранятся только въ историческихъ музеяхъ.
Наша фабрика была истиннымъ воплощеніемъ этой революціи. Нѣсколько разъ въ мѣсяцъ съ ближайшихъ химическихъ заводовъ по рельсовымъ путямъ доставлялся «матеріалъ» для пряжи въ видѣ полу-жидкаго прозрачнаго вещества въ большихъ цистернахъ. Изъ этихъ цистернъ матеріалъ при помощи особыхъ аппаратовъ, устраняющихъ доступъ воздуха, переливался въ огромный, высоко подвѣшенный металлическій резервуаръ, плоское дно котораго имѣло сотни тысячъ тончайшихъ, микроскопическихъ отверстій. Черезъ отверстія вязкая жидкость продавливалась подъ большимъ давленіемъ тончайшими струйками, которыя подъ дѣйствіемъ воздуха затвердѣвали уже въ нѣсколькихъ сантиметрахъ, и превращались въ прочныя паутинныя волокна. Десятки тысячъ механическихъ веретенъ подхватывали эти волокна, скручивали ихъ десятками въ нити различной толщины и плотности, и тянули ихъ дальше, передавая готовую «пряжу» въ слѣдующее, ткацкое отдѣленіе. Тамъ на ткацкихъ станкахъ нити переплетались въ различныя ткани, отъ самыхъ нѣжныхъ, какъ кисея и батистъ, до самыхъ плотныхъ, какъ сукно и войлокъ, — которыя безконечными широкими лентами тянулись еще дальше, въ мастерскую кройки. Здѣсь ихъ подхватывали новыя машины, тщательно складывали во много слоевъ, и вырѣзывали изъ нихъ тысячами заранѣе намѣченныя и размѣренныя по чертежамъ разнообразныя выкройки отдѣльныхъ частей костюма.
Въ швейной мастерской скроенные куски сшивались въ готовое платье, но безъ всякихъ иголокъ, нитокъ и швейныхъ машинъ. Ровно сложенныя края кусковъ размягчались посредствомъ особаго химическаго растворителя, приходя въ прежнее полужидкое состояніе, и когда растворяющее вещество, очень летучее, черезъ минуту испарялось, то куски матеріи оказывались прочно спаянными, лучше, чѣмъ это могло быть сдѣлано какимъ бы то ни было швомъ. Одновременно съ этимъ впаивались вездѣ, гдѣ требовалось, и застежки, такъ что получались готовыя части костюма — нѣсколько тысячъ образцовъ, различныхъ по формѣ и размѣру.
На каждый возрастъ имѣлось нѣсколько сотенъ образцовъ, изъ которыхъ на всякаго желающаго почти всегда можно было выбрать вполнѣ подходящій, тѣмъ болѣе что одежда у марсіянъ обыкновенно очень свободная. Если подходящаго найти не удавалось, напр., вслѣдствіе не вполнѣ нормальнаго сложенія, то немедленно снимали особую мѣрку, устанавливали машину для кройки по новымъ чертежамъ, и «шили» спеціально на данное лицо, что требовало какого-нибудь часа времени.
Что касается цвѣта костюма, то большинство марсіянъ удовлетворяется обычными оттѣнками, темными и мягкими, въ какихъ приготовляется самая матерія. Если же требуется иной цвѣтъ, кромѣ того, какой оказался на лицо, то костюмъ отправляютъ въ красильное отдѣленіе, гдѣ въ нѣсколько минутъ при помощи электро-химическихъ пріемовъ онъ пріобрѣтаетъ желательную окраску, идеально-ровную и идеально прочную.
Изъ такихъ же тканей, только гораздо болѣе плотныхъ и прочныхъ, и приблизительно такими же способами приготовляется обувь и теплая зимняя одежда. Наша фабрика этимъ не занималась, но другія, еще болѣе крупныя, производили сразу рѣшительно все, что нужно, чтобы одѣть человѣка съ головы до ногъ.
Я работалъ поочередно во всѣхъ отдѣленіяхъ фабрики, и вначалѣ очень увлекался своей работой. Особенно интересно было заниматься въ отдѣленіи кройки, гдѣ мнѣ приходилось примѣнять на дѣлѣ новые для меня способы математическаго анализа. Задача состояла въ томъ, чтобы изъ даннаго куска матеріи съ наименьшей потерей матеріала выкраивать всѣ части костюма. Задача, конечно, очень прозаичная, но и очень серьезная; потому что даже минимальная ошибка, повторенная много милліоновъ разъ, давала громадную потерю. И достигать успѣшнаго рѣшенія мнѣ удавалось «не хуже» другихъ.
Работать «не хуже» другихъ — къ этому я стремился всѣми силами, и въ общемъ не безъ успѣха. Но я не могъ не замѣчать, что мнѣ это стоитъ гораздо большихъ усилій, чѣмъ остальнымъ работникамъ. Послѣ обычныхъ 4–6 (по земному счету) часовъ труда, я бывалъ сильно утомленъ, и мнѣ нуженъ былъ немедленный отдыхъ, — тогда какъ прочіе отправлялись по музеямъ, библіотекамъ, лабораторіямъ или на другія фабрики наблюдать производство, а иногда даже тамъ еще работать…
Я надѣялся, что придетъ привычка къ новымъ видамъ труда, и сравняетъ меня со всѣми работниками. Но этого не было. Я все болѣе убѣждался, что у меня не хватаетъ культуры вниманія. Физическихъ движеній требовалось очень мало, и по ихъ быстротѣ и ловкости я не уступалъ, даже превосходилъ многихъ. Но требовалось такое непрерывное и напряженное вниманіе при наблюденіи за машинами и матеріаломъ, которое было очень тяжело для моего мозга: очевидно, только въ ряду нѣсколькихъ поколѣній могла развиться эта способность до той степени, какая здѣсь являлась обычной и средней.
Когда, — обыкновенно къ концу моей дневной работы — въ ней начинало уже сказываться утомленіе, и вниманіе мнѣ начинало измѣнять, я дѣлалъ ошибку или замедлялъ на секунду выполненіе какого-нибудь акта работы, — тогда неминуемо и безошибочно рука кого-нибудь изъ сосѣдей поправляла дѣло.
Меня не только удивляла, но порой прямо возмущала ихъ странная способность, ни на іоту не отрываясь отъ своего дѣла, замѣчать все происходящее вокругъ. Ихъ заботливость не столько трогала меня, сколько вызывала во мнѣ досаду и раздраженіе — у меня являлось такое чувство, какъ-будто всѣ они постоянно слѣдятъ за моими дѣйствіями… Это безпокойное настроеніе увеличивало еще болѣе мою разсѣянность и портило мою работу.
Теперь, спустя долгое время, когда я тщательно и уже безпристрастно вспоминаю всѣ обстоятельства, я нахожу, что все это воспринималось невѣрно. Совершенно съ такой же заботливостью и совершенно такимъ же образомъ — можетъ быть, только менѣе часто, — мои товарищи на фабрикѣ помогали и другъ другу. Я не былъ предметомъ какого-нибудь исключительнаго надзора и контроля, какъ мнѣ тогда казалось. Я самъ — человѣкъ индивидуалистическаго міра — невольно и безсознательно выдѣлялъ себя изъ остальныхъ, и болѣзненно воспринималъ ихъ доброту и товарищескія услуги, за которыя — какъ это казалось мнѣ, человѣку товарнаго міра — мнѣ нечѣмъ было заплатить.