Мне не было до него никакого дела. Ни тогда, ни потом, но тогда меньше всего.

Я стоял на Сентрал-авеню, в лос-анджелесском Гарлеме, одном из тех смешанных кварталов, где до сих пор живут как белые, так и цветные. Привели меня туда поиски парикмахера-грека по имени Том Алейдис, чья жена хотела вернуть его домой и была готова потратиться на частного детектива. Тихая, спокойная работа. Том Алейдис не был преступником.

Большого парня я увидел, когда он застыл перед «У Шейми», развлекательным заведением не самого высокого пошиба, с баром и игровым залом на втором этаже. Парень смотрел на разбитую неоновую вывеску с тем восторженным выражением, с каким взирает на статую Свободы рабочий-иммигрант, человек, за спиной у которого долгое ожидание и длинная дорога.

Он был не просто большим. Он был великаном. Футов семи ростом и в самом кричащем наряде, который мне только приходилось видеть на парне таких размеров.

Вельветовые брюки цвета спелой малины, грубошерстный серый пиджак с белыми бильярдными шарами вместо пуговиц, коричневые замшевые туфли с бьющими в глаза вставками из белой кожи, коричневая рубашка, желтый галстук и представительский платок цветов ирландского флага. Платок аккуратно сложен треугольником под красной гвоздикой. На Сентрал-авеню, далеко не самой умеренной в смысле нарядов улице в мире, парень таких габаритов и в таком прикиде имел столько же шансов остаться незамеченным, что и тарантул на кусочке свадебного торта.

Он пересек улицу и, толкнув дверь, вошел к «Шейми». Створки еще не успели остановиться, как вдруг распахнулись, словно их вынесло взрывом. То, что вылетело из них и приземлилось у водосточного желоба, пронзительно и громко попискивая, словно пришибленная крыса, оказалось цветным юнцом с прилизанными волосами и в дешевом, но с претензией на стиль костюме. Таких называют «коричневыми» из-за цвета лица, напоминающего жидко разбавленный сливками кофе.

Но и тогда меня это не касалось. Я стоял и смотрел, как цветной парнишка уползает бочком, держась за стену. Больше ничего не случилось. И тогда я допустил ошибку.

Я прошел по тротуару ровно столько, чтобы самому толкнуть дверь. Приоткрыть и заглянуть. Не больше того.

Рука, на которой я вполне мог бы сидеть, схватила мое плечо, сжала больно и пронесла меня через двери и еще на три ступеньки вверх. Глубокий мягкий голос произнес в ухо:

– Тут черные толкутся, приятель. Просекаешь?

Я попытался дотянуться до дубинки. Пистолета у меня с собой не было. Поиски грека-парикмахера не та работа, для которой требуется оружие. Так мне представлялось.

Он снова стиснул мое плечо.

– Да уж такое место, – быстро подтвердил я.

– Не говори так, приятель. Здесь когда-то работала Бьюла. Малышка Бьюла.

– Ну так иди и посмотри сам.

Он поднял меня еще на три ступеньки.

– Слушай, я сегодня добрый. И меня лучше не злить. Так что давай-ка мы с тобой поднимемся вместе и, может, пропустим по стаканчику.

– Здесь тебе ничего не подадут, – сказал я.

– Я не видел Бьюлу восемь лет, приятель, – печально продолжал он, не замечая, что рвет мое плечо на куски. – Последние шесть она даже не писала. Не просто ж так. Была, видать, какая-то причина. Она здесь работала. Так что давай пойдем вместе. Ты да я.

– Ладно, – сказал я. – Я пойду с тобой. Только уж позволь мне топать самому. Не надо меня нести. Я в порядке. Звать Кармади. И я уже взрослый. Сам хожу в туалет и все такое. Так что не надо меня носить.

– Малышка Бьюла… она здесь работала, – повторил он печально. Мои слова до него не доходили.

Мы поднялись. Он даже позволил мне самому двигать ногами.

В дальнем углу, за баром, стоял стол для игры в кости. За несколькими столиками сидели немногочисленные посетители. Визгливый голосок за игровым столом мгновенно смолк. В мертвой, враждебной тишине чужой расы все глаза уставились на нас. Возле бара, прислонившись к стойке, отдыхал здоровенный негр в рубашке с короткими рукавами и розовых подтяжках. Бывший боксер, бедолага, которого били всем, кроме разве что бетонного моста. Он оторвался от стойки и направился к нам походкой опытного бойца, слегка сгорбившись и на полусогнутых. Широкая коричневая ладонь легла на грудь большого парня. Смотрелась она там крошечной брошкой.

– Не для белых, брат. Только для цветных. Извини.

– Где Бьюла? – спросил человек-гора своим глубоким мягким голосом, который так шел к его большому белому лицу и бездонным черным глазам.

Негр даже не рассмеялся:

– Нет здесь Бьюлы, брат. И выпивки нет, и девочек, так что проваливай. Катись.

– Убери-ка свою грязную лапчонку, – сказал большой.

И тут вышибала тоже допустил ошибку. Он ударил. Плечо развернулось, и все туловище пошло за кулаком. Хороший был удар. Мой приятель даже не попытался выставить блок.

Он мотнул головой и схватил вышибалу за горло. Для парня таких габаритов движение получилось на редкость стремительное. Он развернул негра, согнул и взялся за ремень. Ремень лопнул. Тогда верзила просто приложил ладонь к спине боксера и швырнул его через весь зал. Вышибала врезался в дальнюю стену с грохотом, который услышали, должно быть, в Денвере, после чего сполз по стеночке и затих.

– Вот так, – сказал громила. – Давай-ка пропустим по стаканчику.

Мы подошли к бару. Бармен суетливо протер стойку. Клиенты по одному, двое и трое тихонько, по стеночке потянулись к выходу и дальше, вниз по ступенькам. Отступление проходило почти бесшумно.

– Виски-сауэр[29], – заказал здоровяк.

Нам подали виски-сауэр.

– Знаешь, где Бьюла? – бесстрастно спросил здоровяк, неспешно выпивая виски.

– Бьюла, говришь? – запричитал бармен. – Не, давно не видал. Точно. Давно не видал.

– Ты здесь сколько?

– Окло года, наверно. Да, окло года. Точно. Окло…

– И давно этот курятник почернел?

– Что ты говришь?

Верзила опустил на стойку кулак размером с ведро.

– Лет пять назад, не меньше, – вставил я. – И этот парень ничего не знает о белой девушке по имени Бьюла.

Он посмотрел на меня так, словно я только что вылупился из яйца. От виски его нрав, похоже, нисколько не улучшился.

– А тебя, черт возьми, кто просил высовываться?

Я улыбнулся. Широкой, дружелюбной улыбкой.

– Я тот парень, с которым ты сюда пришел. Помнишь?

Он ухмыльнулся в ответ – привычно, белозубо.

– Виски-сауэр, – бросил он бармену. – Да пошевеливайся, вытряхни блох из штанов.

Бармен засуетился, ненавидя нас всеми белками глаз.

Заведение опустело, остались только мы вдвоем да бармен и вышибала у дальней стены. Вышибала застонал и пошевелился. Потом повернулся и тихонько пополз вдоль плинтуса, как муха с оторванным крылом. Верзила оставил его без внимания.

– Здесь все не так, ничего не осталось, – пожаловался он. – Тут была сцена с музыкантами и маленькие комнатки, где можно было развлечься. Тут пела Бьюла. Рыженькая. Клевая девчушка. Мы собирались пожениться, когда на меня повесили одно дело.

Нас уже дожидались еще два стакана.

– Что за дело? – спросил я.

– А где, по-твоему, я проторчал эти восемь лет?

– В каком-нибудь не больно людном месте.

– Точно. – Он ткнул себя в грудь пальцем размером с бейсбольную биту. – Стив Скалла. Про Грейт-Бенд в Канзасе слыхал? Моя работа. Сорок кусков взял. Там меня и повязали. Я был… Эй?

Вышибала добрался до задней двери и упал в нее. Щелкнул замок.

– Куда она ведет? – Большой посмотрел на бармена.

– Э-э… тама офис миста Монтгомери, сэр. Он босс. У него там офис…

– Может, он что-то знает, – сказал большой, вытер губы ирландским флагом и аккуратно вернул его в карман. – И лучше б ему без выпендрежа. Еще два сауэра.

Он прошел через зал к карточному столу. Замок задержал его на секунду, потом от панели отвалился кусок, он переступил порог, и дверь захлопнулась.

В заведении стало очень тихо. Я взглянул на бармена и быстро заговорил:

– Парень крутой. И если разойдется, его не остановишь. Да ты и сам видел. Ищет свою бывшую пассию, которая работала здесь раньше, когда здесь белые собирались. У тебя тут артиллерия найдется?

– Я думал, ты с ним, – засомневался бармен.

– Пришлось. Ничего не мог поделать. Он меня затащил. Летать над домами как-то не хотелось.

– Да уж. У меня тут дробовик.

Бармен, похоже, еще не избавился от сомнений. Он наклонился, чтобы достать что-то из-под стойки, но вдруг замер в сомнительной позе и выкатив глаза. За закрытой дверью в задней части заведения что-то глухо хлопнуло. Может, дверца стукнула. Может, пушка пальнула. Хлопнуло только раз. Никаких других звуков не последовало.

Ждать, гадая, что же там случилось, пришлось долго. Мысли лезли разные, и все нехорошие.

Дверь наконец открылась, и громила стремительно шагнул в зал. Армейский «кольт» сорок пятого калибра выглядел в его руке детской игрушкой. Быстрый взгляд скользнул по комнате. На напрягшемся лице нервная усмешка. Глядя на него в этот момент, любой бы поверил, что этот человек может в одиночку забрать сорок кусков из грейт-бендовского банка.

Зал он пересек стремительно и почти бесшумно – и это при таких-то габаритах.

– Поднимись, ниггер!

Бармен медленно выпрямился – лицо серое, пустые руки вытянуты вверх. Большой проверил меня. Отступил от стойки.

– Мистер Монтгомери тоже не знал, где Бьюла. Пытался говорить со мной этим. – Он помахал пистолетом. – Пока, шпана. Не скучай.

И ушел, быстро и бесшумно сбежав по ступенькам.

Я забежал за стойку и схватил обрез, что лежал там на полке. Не для того, чтобы палить вслед Стиву Скалле. Этим пусть занимаются другие. Просто не хотел, чтобы бармен воспользовался им против меня. Потом прошел в заднюю дверь.

Вышибала лежал на полу в коридорчике с ножом в руке. В отключке. Я перешагнул через него, забрал нож и толкнул дверь с надписью «Офис».

Мистер Монтгомери был на месте, за небольшим поцарапанным столом, рядом с наполовину заколоченным окном. Только сидел он сложившись, как перочинный ножик или дверная петля. Правая рука повисла у выдвинутого ящика. Пистолет, должно быть, взялся оттуда. На бумаге осталось масляное пятно.

Идея оказалась не самая лучшая, но чего-то похитрее ждать от него уже не приходилось.

Пока я ожидал полицию, ничего больше не случилось. К тому времени, когда явились копы, бармен и вышибала смотались. Я заперся в кабинете с мистером Монтгомери и дробовиком. На всякий случай.

Дело попало к лейтенанту Хайни – сухощавому тормозному зануде с длинными желтыми пальцами, которые он держал на коленях все время, что мы разговаривали в его закутке в управлении. Рубашка под жестким старомодным воротничком была заштопана. С виду – бедный, обиженный на жизнь и честный.

Прошел час или чуть больше. Они уже знали о Стиве Скалле все, что можно было узнать из полицейских архивов. И даже раздобыли его фотографию десятилетней давности, на которой безбровое лицо напоминало французскую булочку. Единственное, чего они не знали, – это где искать его сейчас.

– Шесть футов шесть с половиной дюймов, – говорил Хайни. – Двести шестьдесят четыре фунта[30]. Парень с такими габаритами далеко уйти не может, тем более в таких шмотках. А почему вы его не взяли?

Я вернул ему фотографию и рассмеялся.

Хайни ткнул в меня желтым пальцем:

– Кармади, крутой сыщик, да? Шесть футов мужественности и подбородок, о который можно дробить камни. Чего ж ты его не взял?

– Староват для таких фокусов, – ответил я. – И пушки у меня при себе не было. А у него была. Я там не для того оказался, чтобы пистолетом размахивать. А Скалле просто под руку подвернулся. Страдаю иногда любопытством. – (Хайни бросил на меня сердитый взгляд.) – Не будем спорить, ладно? Я видел этого парня. Он мог бы носить слона в жилетном кармане. И я не знал, что он уже убил кого-то. Вы его возьмете.

– Да, – кивнул Хайни. – Легко. Просто не хочется тратить время впустую. Убийство цветного никого не интересует. Ни тебе фотографий, ни заметок. Даже трех строчек на последней странице не дождешься. Черт, на Восточной Восемьдесят четвертой улице был случай: пять цветных порезали друг друга ножичками. Картинка – гарлемский закат. Все пятеро – трупы. И что? Это воронье, газетчики, туда даже носа не сунуло.

– Берите его поаккуратней, – сказал я, – иначе он наверняка парочку патрульных завалит. Тогда уж вы в газеты точно попадете.

– Такого мне не надо, – ухмыльнулся лейтенант. – Ладно, к черту его. Объявим в розыск. И делать ничего не надо – сиди да жди.

– Найдите девушку, – посоветовал я. – Бьюла. Скалла будет искать ее. За ней и явился. С этого все и началось. Займись девушкой.

– Сам ею и занимайся, – усмехнулся Хайни. – Я лет двадцать в бордель не захаживал.

– Ну да, а я там днюю и ночую. Сколько заплатите?

– Эй, приятель, копы частных сыскарей не нанимают. На какие шиши?

Он скатал сигаретку, насыпав табаку из жестянки. Она вспыхнула с одной стороны, как лесной пожар. В соседнем закутке кто-то сердито кричал в телефонную трубку. Вторую самокрутку Хайни скатал более аккуратно, склеил языком и прикурил. После чего снова положил свои костлявые руки на костлявые колени.

– Подумайте, какая будет реклама, – сказал я. – Ставлю двадцать пять баксов, что найду Бьюлу раньше, чем вы упечете Скаллу за решетку.

Лейтенант призадумался, попыхивая самокруткой. Впечатление было такое, что его банковский остаток равнялся нескольким затяжкам.

– Больше десятки не дам. И дамочка – вся моя.

Я посмотрел на него в упор:

– За такие деньги не работаю. Но если смогу управиться за один день – а вы меня не трогаете, – то не возьму ничего. Просто так, чтобы показать, почему вы двадцать лет в лейтенантах ходите.

Шутка эта понравилась ему не больше, чем его, насчет борделя, – мне. Тем не менее мы скрепили сделку рукопожатием.

Я вывел свой старенький «крайслер» с полицейской стоянки и покатил назад, в район Сентрал-авеню.

«У Шейми» было, понятное дело, закрыто. В машине напротив детектив в штатском смотрел одним глазом в газету. Зачем его сюда поставили, я не знал. Никто в этих местах про Скаллу не слышал.

Я припарковался за углом и вошел в вестибюль расположенного по диагонали от «Шейми» негритянского отеля «Сан-Суси». Через полоску искусственной дорожки на меня взирали два ряда пустых стульев. За столом, закрыв глаза и сложив перед собой руки, сидел лысый тип. Он дремал. Аскотский галстук был завязан не позже 1880 года, а зеленый камень в галстучной булавке лишь немного уступал размерами мусорному баку. На галстук мягкими складками спускался расплывшийся рыхлый подбородок, а коричневые руки были дряблыми, мирными и чистыми.

Металлическая табличка с отчеканенными на ней буквами извещала: «Данный отель находится под охраной „Интернешнл консолидейтед эйдженсис“».

Когда он открыл один глаз, я указал на табличку:

– С проверкой из ДОО. Проблемы есть?

ДОО – это Департамент охраны отелей, который, в свою очередь, является частью большого агентства, приглядывающего за жуликами, подсовывающими поддельные чеки, и мошенниками, покидающими отели через черный ход и оставляющими в номере подержанные чемоданы, набитые кирпичами.

– Проблемы, брат, – сказал бдительный страж высоким звучным голосом, – у нас как раз только что закончились. – Он понизил голос на октаву и добавил: – Мы чеки не принимаем.

Я облокотился о стойку неподалеку от его сложенных рук и покатал по шершавому, в царапинах, дереву блестящий четвертак.

– Слышал, что случилось утром «У Шейми»?

– Брат, я уже забыл. – Вслед за первым глазом открылся второй, и оба следили за кружочком света от катящейся монеты.

– Босса грохнули, – сказал я. – Монтгомери. Сломали шею.

– Да примет Господь душу его, брат. – Он снова понизил голос. – Коп?

– Частный. По конфиденциальному делу. Я того, кто умеет язык держать за зубами, сразу вижу.

Он смерил меня взглядом и снова закрыл глаза. Я продолжал катать монету. Не смотреть на нее было выше его сил.

– Кто ж это сотворил? – тихо спросил он. – Кто пришил Сэма?

– Крутой парень, только что из тюряги. Расстроился, что там теперь заведение не для белых. Как раньше. Помнишь?

Он промолчал. Монета покружилась юлой, упала и остановилась.

– Ладно, объявляй ставку, – сказал я. – Могу прочитать главу из Библии или угостить стаканчиком. Выбирай любое.

– Брат, – провозгласил он, – я люблю читать Библию в кругу семьи. – И тут же, торопливо и уже другим, деловым тоном добавил: – Проходи сюда, за стойку.

Я прошел за стойку, достал из заднего кармана пинту марочного виски и передал ему под прикрытием стола. Он быстро налил в два крохотных стаканчика, принюхался с видом знатока и заправски опрокинул.

– Что ты хочешь узнать? Здесь нет трещины в тротуаре, о которой я бы не знал. А может, я ничего тебе и не расскажу. Твой виски из правильной бочки, брат.

– Кто рулил «У Шейми» до того, как заведение поменяло цвет?

Он уставился на меня с некоторым удивлением:

– Брат, имя нечестивца было Шейми.

Я застонал:

– И что только у меня вместо мозгов?

– Он умер, брат. Отправился к Господу. Испустил дух в двадцать девятом. – Портье снова возвысил голос. – В том самом году, брат, когда богачи лишились всего нажитого… А я не потерял ни цента, – негромко добавил он.

– Да я и не удивляюсь. Налей еще. А после него кто-то остался? Родственники? Кто-то, кто еще живет поблизости?

Он пропустил еще стаканчик и решительно закупорил бутылку.

– До ланча две – достаточно. Спасибо, брат. Мне твой подход нравится, уважительно и с почтением. – Он прокашлялся. – Была жена. Поищи в телефонной книге.

Бутылку он взять не пожелал, и я вернул ее в карман. Мы пожали друг другу руки, он снова придвинулся к столу и закрыл глаза.

Для него эпизод закончился.

Шейми в телефонной книге нашлась только одна. Вайолет Лу Шейми, 1644, Западная Пятьдесят четвертая улица. Пришлось потратиться на пять центов.

После долгих гудков из трубки послышался полусонный голос:

– А… гм… Что такое?

– Вы та самая миссис Шейми, чей муж управлял одно время заведением на Сентрал-авеню… развлекательным заведением?

– Что? Господи боже мой! Мой муж вот уже семь лет как помер. Как вы сказали, кто вы такой?

– Детектив Кармади. Я к вам сейчас приеду. Это важно.

– Так кто вы…

Голос был тяжелый, закупоренный.

Вдова жила в грязном буром домишке с грязной запущенной лужайкой перед ним. Вокруг крепкой на вид пальмы – голая полянка. На веранде стояло одинокое кресло-качалка. Послеполуденный ветерок трепал необрезанные прошлогодние побеги пуансеттии, которые негромко постукивали в стену. В боковом дворике болталось на ржавой проволоке выстиранное желтоватое белье.

Я проехал чуть дальше, припарковался на противоположной стороне улицы и вернулся к дому пешком.

Звонок не работал. Я постучал. Дверь открыла женщина, сморкавшаяся в грязный платок. Вытянутое желтоватое лицо со спутанными, неопрятно свисающими волосами. Формы терялись в распущенном фланелевом халате, утратившем какие-либо признаки цвета и фасона и превратившемся просто в нечто висящее на ней. Большие ноги упрятаны в стоптанные мужские шлепанцы.

– Миссис Шейми?

– А вы…

– Да, я только что вам звонил.

Усталым жестом она пригласила меня войти.

– Только вот прибраться не успела, – равнодушно пожаловалась хозяйка.

Мы устроились в двух расшатанных креслах-качалках и посмотрели друг на друга через гостиную, в которой все было хлам, кроме нового радиоприемника, бубнящего что-то за неярко освещенной панелью.

– Вся моя компания, больше никого не осталось. – Она вдруг хихикнула. – Берт ведь ничего не натворил, а? Копы мне звонят нечасто.

– Берт?

– Берт Шейми, мистер. Мой муженек.

Она снова захихикала и даже топнула пару раз ногой. Преувеличенная развязность и прорывающиеся в хихиканье визгливые нотки выдавали алкоголичку. Похоже, без бутылки в этот день было не обойтись.

– Шутка, мистер. Помер Берт. Надеюсь, там, куда прибрал его Господь, хватает дешевых блондинок. Тут-то ему вечно было мало.

– Я, скорее, имел в виду рыженькую.

– Мимо них тоже не проходил. – Взгляд ее как будто несколько прояснился. – Только что-то не припоминаю. Вы про какую-то особенную спрашиваете?

– Да. Девушку звали Бьюла. Фамилию не знаю. Работала в клубе на Сентрал-авеню. Пытаюсь отыскать ее по просьбе родственников. Теперь там заведение для цветных, и, конечно, нынешние о ней не слышали.

– Никогда там не бывала, – с неожиданной враждебностью объявила хозяйка. – Не знала такую.

– Певичка. Может, вспомните, а?

Она шумно высморкалась в носовой платок, грязнее которого видеть мне не доводилось.

– Видать, простудились.

– Вы же знаете, что́ помогает. – Она бросила на меня быстрый, расчетливый взгляд. – У меня все кончилось.

– У меня найдется.

– Черт. Да ты не коп. Коп бы никогда с выпивкой не заявился.

Я достал свою пинту бурбона и поставил на колено. Она все еще была почти полная. Портье в «Сан-Суси» много не принял. Миссис Шейми уставилась на бутылку жадными глазами. Облизнулась.

– Да, вот это выпивка, – вздохнула она. – Мне наплевать, кто вы, мистер. Только держите ее покрепче.

Миссис Шейми тяжело поднялась, проковыляла из комнаты и вернулась с двумя замызганными толстостенными стаканами.

– Смешивать не с чем. – Она протянула стаканы. – Пьем то, что сам принес.

Я налил ей изрядную порцию – после такой сам бы перелетел через стену. Себе плеснул поменьше. Она проглотила виски будто таблетку аспирина и посмотрела на бутылку. Я добавил. Она вернулась в свое кресло. Ее карие глаза уже потемнели на пару тонов.

– Вот это вещь. Сама в горло льется, ее и глотать не надо. Так о чем мы говорили?

– О рыженькой девушке по имени Бьюла. Работала когда-то в том же заведении. Теперь вспомнили?

– Да. – Миссис Шейми залила в себя второй стаканчик. Я встал и поставил бутылку на стол, поближе к ней; она тут же присосалась к горлышку. – Держитесь за стул да не наступите на змею. Есть у меня мысль…

Хозяйка поднялась, чихнула, едва не потеряв при этом халат, но удержала его на животе и холодно посмотрела на меня.

– Не подглядывать, – предупредила она и, помахав передо мной пальцем, вышла из комнаты, врезавшись по пути в дверную раму.

Из глубины дома последовательно долетели несколько разнородных звуков: опрокинули стул, неосторожно выдвинули и уронили на пол ящик бюро. К шороху бумаг и стуку падающих предметов добавились громкие проклятия. Потом неуверенно щелкнул замок и что-то скрипнуло, – может быть, подняли крышку сундука. И снова стуки, шорохи, бормотанье. Звякнул, как мне показалось, поднос. И наконец – довольное фырканье.

Миссис Шейми вернулась в гостиную с пакетом, перевязанным выцветшей розовой лентой, и бросила его мне на колени:

– Посмотри сам, Лу. Фотографии. Вырезки газетные. Правда, про этих вертихвосток если где и писали, так только в полицейских протоколах. Они тут все – из мужниной забегаловки. Господи, и это все, что он мне оставил. Карточки да свое тряпье.

Я развязал ленточку и стал перебирать глянцевые фотографии, запечатлевшие людей в профессиональных позах. Не на всех были женщины. Встречались и мужчины – с хитрыми лисьими лицами, в жокейских костюмчиках, в гриме. Танцоры и комики из разряда тех, что выступают на заправочных станциях. Не многие из них знавали жизнь к западу от Мейн-стрит. У большинства женщин были красивые ножки, и демонстрировали они их куда откровеннее, чем понравилось бы Уиллу Хейсу. Вот только лица их были потасканные, как пальто счетовода. У всех, кроме одной.

Она выступала в костюме Пьеро, по крайней мере в верхней его половине. Взбитые волосы под высокой остроконечной шляпой могли быть рыжими. Глаза смеялись. Не могу сказать, что лицо осталось неиспорченным, – не настолько хорошо разбираюсь в лицах. Но оно отличалось от других. Его не пинали. Кто-то заботился об этом лице. Может быть, только такой крутой мордоворот, как Стив Скалла. Так или иначе, в смеющихся глазах еще оставалась надежда.

Отложив остальные, я подошел с этой фотографией к неловко раскинувшейся в кресле женщине с остекленевшими глазами и сунул снимок ей под нос:

– Вот эта. Кто она? Что с ней случилось?

Миссис Шейми вытаращилась на меня, словно из тумана, потом усмехнулась:

– Так это она и есть. Подружка Стива Скаллы. Черт, забыла, как ее там…

– Бьюла. Ее имя Бьюла.

Хозяйка смотрела на меня из-под рыжевато-коричневых изломанных бровей. Смотрела ясно и почти трезво.

– Да?

– А кто такой Стив Скалла?

– Работал там вышибалой, Лу. – Женщина снова хихикнула. – А сейчас в тюрьме.

– Нет, – сказал я. – Уже не в тюрьме. В городе. Его выпустили. Я знаю. Он только что приехал.

Лицо ее раскололось на куски, как глиняный голубок в тире, и я мгновенно понял, кто сдал Скаллу местным властям. Понял и рассмеялся. Не удержался. Потому что она знала. Если бы не знала, не скрытничала бы так насчет Бьюлы. А Бьюлу она забыть не могла. Никто бы не мог.

Глаза ее как будто провалились. Мы смотрели друг другу в лицо. Потом ее рука потянулась к фотографии. Я отступил и убрал снимок во внутренний карман.

– Выпейте еще, – сказал я и протянул бутылку.

Она взяла ее, приложилась к горлышку и медленно отпила пару глотков, глядя на выцветший ковер под ногами.

– Да, я его сдала. Но он ничего не знал, – прошептала миссис Шейми. – Он был моим вкладом в банке. Да, вкладом в банке.

– Скажите, где девушка, – и Скалла ничего от меня не узнает.

– Она здесь. Здесь, на радио. Я слышала ее однажды на Кей-эл-би-эл. А вот имя сменила. Новое не знаю.

Я попробовал зайти с другой стороны:

– Конечно знаете. Вы же до сих пор из нее тянете. Шейми ничего вам не оставил. На что вы живете? Вы тянете из нее, потому что она поднялась, ушла от таких, как вы и Скалла. Разве нет?

– Банковский вклад, – прохрипела она. – Сотня в месяц. День в день, без заминки. Да.

Бутылка, снова оказавшаяся на полу, внезапно опрокинулась, хотя ее никто не трогал. Виски забулькал, выливаясь, но хозяйка даже не попыталась ее поднять.

– Где она? – долбил я. – Как ее теперь зовут?

– Не знаю, Лу. Так договорились. Деньги я получаю по банковскому чеку. Больше ничего не знаю. Честно.

Она вдруг порывисто поднялась и накинулась на меня:

– Убирайся отсюда! Уматывай, пока я не позвонила в полицию! Проваливай, ублюдок!

– Ладно, ладно. – Я примирительно выставил руку. – Полегче. Успокойтесь. Скалле я ничего не скажу. Успокойтесь.

Миссис Шейми тяжело опустилась в кресло и подобрала почти пустую бутылку. Я подумал, что сцена мне сейчас совсем не нужна. А выяснить все можно и другими путями.

Когда я выходил, хозяйка даже не посмотрела вслед. Стоял ясный, солнечный осенний день. Я был хорошим парнем, который пытался дойти до сути, докопаться до истины. Мне самому хотелось все знать. Хороший парень вырвал у старой пьянчужки секрет всей ее жизни только для того, чтобы выиграть пари на десять баксов.

Доехав до ближайшей телефонной будки, я позвонил Хайни:

– Послушайте, вдова этого Шейми, который управлял заведением, когда там работал Скалла, еще жива. Скалла вполне может наведаться к ней, если решит, что это не опасно.

Я продиктовал ему адрес.

– Мы его почти взяли, – хмуро сообщил лейтенант. – Патрульные разговаривали с кондуктором на Семьдесят седьмой улице, в конце маршрута. Он вспомнил, что видел здоровенного парня, который сошел на перекрестке Третьей и Александрии. Скорее всего, вломится в какой-нибудь богатый дом, где нет хозяев. Там мы его и схватим.

Я сказал, что это отлично.

Радиостудия KLBL находилась на западной окраине той части города, что сливается с Беверли-Хиллз, и располагалась в невысоком, довольно скромном оштукатуренном здании по соседству со станцией техобслуживания, построенной в форме голландской ветряной мельницы. Позывные станции вращались четырьмя неоновыми буквами на крыльях мельницы.

Приемная располагалась на первом этаже, и через стеклянную стену я увидел радиостудию со сценой и стульями, расставленными рядами.

Людей в студии было немного, и все они старались произвести впечатление, а блондинка-секретарь выуживала из коробки шоколадки почти фиолетовыми ногтями.

После получасового ожидания меня допустили к некоему мистеру Дейву Марино, управляющему студией. Директор радиостанции и руководитель дневных программ были слишком заняты, чтобы уделить мне свое время. Звуконепроницаемый офис Марино занимал уголок за органом и был оклеен подписанными фотографиями.

Марино оказался высоким, приятным на вид мужчиной левантийского типа с пухлыми красными губами, аккуратными шелковистыми усиками, большими и влажными карими глазами, блестящими черными волосами, возможно завитыми, и длинными, бледными, с никотиновыми пятнами пальцами.

Пока он читал мою карточку, я искал на стене девушку в костюме Пьеро. Не нашел.

– Значит, частный детектив? Чем могу быть полезен?

Я вынул фотографию и положил на красивый коричневый ежедневник. Он уставился на снимок, и за несколько мгновений с лицом его случилось много такого, что он хотел бы скрыть. Наблюдать за ним было любопытно, а общий итог наблюдений сводился к тому, что он узнал лицо и оно что-то для него значило. На меня Марино посмотрел с выражением человека, готового к торгу.

– Не очень свежий снимок. Но милый. Даже не знаю, сможем мы использовать это или нет. Ножки хороши, а?

– Фотографии по крайней мере восемь лет, – сказал я. – А для чего вы могли бы это использовать?

– Для рекламы, разумеется. Нам дают колонку в радиожурнале раз в два месяца. Мы же небольшая станция.

– Какой рекламы?

– Хотите сказать, что не знаете, кто это такая?

– Я знаю, кто это такая.

– Вивьен Бэринг, разумеется. Звезда нашего сериала, спонсируемого кондитерской компанией, которая выпускает эти большие шоколадки – «Джамбо-кэнди-бар». Не слышали? Три получасовых выпуска в неделю.

– Нет, не слышал. Радиосериал в моем понимании что-то вроде квадратного корня из ничего.

Мистер Марино откинулся на спинку кресла и закурил вторую сигарету, хотя первая еще дымилась в стеклянной пепельнице.

– Хорошо, – насмешливо сказал он, – давайте перейдем поближе к делу. Что вам нужно?

– Ее адрес.

– Дать его вам я, разумеется, не могу. А в телефонной книге или в справочнике вы его не найдете. Извините.

Он начал собирать бумаги на столе, увидел вторую сигарету и, наверное почувствовав себя идиотом, снова откинулся на спинку кресла.

– У меня мало времени. Мне необходимо найти эту девушку. И я не хочу, чтобы меня принимали за шантажиста.

Он облизнул свои полные красные губы. Не знаю почему, но мне показалось, что он чему-то рад.

– Хотите сказать, вы знаете о чем-то таком, что может повредить мисс Бэринг и, соответственно, всей программе? – негромко спросил Марино.

– Чтеца на радио заменить всегда можно, так ведь?

Он еще раз облизнул губы. Попытался поиграть скулами.

– Похоже, я чую что-то неприятное.

– Это вы усы подпалили.

Не самая удачная получилась шутка, но лед она сломала. Марино рассмеялся. Покачал ладошками, как крылышками. И наклонился через стол с тем выражением секретности, что бывает у «жучка» на скачках.

– Вот как мы поступим. Вы, похоже, человек честный, так что давайте сыграем по-моему. – Он схватил блокнот в кожаном переплете, написал что-то на странице, оторвал ее и протянул мне.

Я прочитал: «1737, Норт-Флорес-авеню».

– Это адрес. Номер телефона без ее согласия не даю. А теперь обращайтесь со мной как с джентльменом. Если это имеет отношение к станции.

Я сунул листок в карман. Подумал. Он обвел меня вокруг пальца, спровоцировал, поставил в положение, когда я должен был сказать ему правду ради сохранения достоинства. Я сделал ошибку.

– И как поживает программа?

– Нам обещали прослушивание для большого эфира – для национальной сети. Вещь называется «Улица нашего города». Ничего замысловатого, но сделано отлично. Сюжеты – бытовые. Уверен, о нас услышит вся страна. И скоро. – Он провел рукой по высокому белому лбу. – Между прочим, мисс Бэринг сама пишет сценарии.

– Ага, – сказал я. – А теперь ложка дегтя. Ее приятель вышел из тюрьмы. То есть бывший приятель. Она знала его в те времена, когда работала в одном заведении на Сентрал-авеню. Так вот, он вышел и разыскивает ее. Одного человека уже убил. Подождите… минутку…

Он не побледнел как полотно – не тот тип кожи, – но определенно переменился в лице.

– Подождите, – сказал я. – К самой девушке это все отношения не имеет, и вам это известно. Она в порядке. Может быть, если все выйдет наружу, вашим рекламщикам придется поднапрячься, но не сильно. В Голливуде вон каких только шалав не лакируют.

– Даром ничего не дается, – возразил он. – Мы бедная студия. И о большом эфире придется забыть.

Было в его манерах что-то неискреннее, фальшивое, и меня это смущало.

– Чепуха. – Я подался вперед и постучал по столу. – Сейчас важно защитить ее. Тот парень, о котором я говорил, – его зовут Стив Скалла – ее любит. И убивает голыми руками. Ее саму он не тронет, но если у нее есть дружок или муж…

– Она не замужем, – быстро вставил Марино, глядя, как поднимается и падает моя рука.

– …он вполне способен свернуть ему шею, – закончил я. – Сейчас Скалла не знает, где она, а поскольку он скрывается, выяснить это ему непросто. Ваша лучшая ставка – копы, если, конечно, вы сможете убедить их не сливать информацию газетчикам.

– Нет, – твердо сказал Марино. – Никаких копов. Вам ведь нужна работа, так?

– Когда она понадобится вам здесь?

– Завтра вечером. Сегодня у нее ничего нет.

– Тогда до завтрашнего вечера я ее спрячу. Если, конечно, вы этого хотите. Это максимум того, что я в состоянии сделать в одиночку.

Марино снова схватил мою карточку, пробежал глазами и бросил в ящик стола.

– Отправляйтесь и найдите ее. Если ее нет дома, дождитесь. У меня сейчас совещание наверху, а потом посмотрим. Торопитесь!

Я поднялся.

– Аванс нужен? – бросил он.

– Это подождет.

Марино кивнул и потянулся к телефону.

Судя по адресу, дом находился в другом конце города, где-то в районе Сансет-Тауэрс. Движение было довольно плотное, но, не проехав и дюжины кварталов, я заметил, что синее купе, выехавшее со стоянки у радиостанции после меня, все еще следует за мной.

Немного покрутившись, я убедился, что купе и впрямь село мне на хвост. Преследователь был один. И не Скалла – голова едва виднелась над рулем.

Я потаскал его еще немного, потом прибавил газу и оторвался. Кто там был, я так и не узнал, но тратить время на выяснение не стал.

Добравшись до Флорес-авеню, я припарковал машину у тротуара.

За бронзовыми воротами открылся милый уголок с двумя рядами бунгало, высокие скатные крыши которых, крытые рельефной черепицей, отдаленно напоминали английские коттеджи, какими их изображают на старинных гравюрах. Очень отдаленно.

За травой ухаживали так, что она выглядела почти неестественной. Широкая пешеходная дорожка проходила мимо вытянутого пруда, заключенного в рамочку из цветной плитки. По обе стороны от него стояли каменные скамьи. Чудное местечко. Солнце уже опускалось, на лужайки ложились разные интересные тени, и, если бы не резкие трели клаксонов, отдаленный шум катящегося по бульвару Сансет потока машин казался бы не более чем мирным жужжанием пчел.

Нужный мне дом был последним по левой стороне. На звонок никто не ответил. Сам звонок помещался посередине двери, так что оставалось только догадываться, как звук доходит туда, куда ему положено доходить. Хитро придумано. Я позвонил еще несколько раз, потом вернулся к пруду, сел на каменную скамейку и стал ждать.

Через какое-то время мимо быстро, но без спешки прошла женщина. Скорее всего, она просто привыкла так ходить. Аккуратная, стройная, резкая брюнетка в приглушенно-оранжевом твиде и черной шляпке, похожей на те, что носят мальчишки-посыльные. В сочетании с приглушенно-оранжевым твидом эффект получался дьявольский. Нос у нее был из тех, что всегда куда-нибудь суются, губки поджаты, в руке – футляр с ключами.

Она подошла к той самой двери, вставила ключ, открыла и вошла. С Бьюлой – никакого сходства.

Я вернулся и снова позвонил. Дверь открылась сразу. Брюнетка с резкими чертами лица оглядела меня с ног до головы:

– Ну?

– Мисс Бэринг? Мисс Вивьен Бэринг?

– Кто? – спросила, как ножом ударила.

– Мисс Вивьен Бэринг… с Кей-эл-би-эл. Мне сказали…

Она вспыхнула и прикусила губу:

– Если это какой-то розыгрыш, то мне до него нет дела.

Дверь опасно приближалась к моему носу.

– Меня послал мистер Марино, – торопливо сообщил я.

Дверь остановилась. Распахнулась. Она стояла на пороге. Губы у нее были тонкие, как папиросная бумага. И даже тоньше.

– Я, – четко и ясно произнесла она, – жена мистера Марино. Это дом мистера Марино. И я даже не догадывалась, что эта… эта…

– Мисс Вивьен Бэринг, – подсказал я; имя явно было ей знакомо, а произнести его помешала злость или даже ярость.

– …что эта мисс Бэринг, – продолжила она, словно не заметив подсказки, – уже переехала сюда. Мистер Марино, должно быть, шутить изволил.

– Послушайте, леди. Дело не в том…

Дверь захлопнулась с такой силой, что едва не прогнала волну по озерцу у дорожки. Секунду я смотрел на нее, потом прошелся взглядом по другим бунгало. Слушатели и зрители, если таковые и были, предпочли не показываться. Я позвонил еще раз.

Дверь распахнулась.

– Убирайтесь с моего крыльца! – в бешенстве накинулась на меня брюнетка. – Проваливайте, пока вас не вышвырнули!

– Минутку, – перебил ее я. – Для него это, может, и шутка, но полиция шутить не намерена.

Зацепило. Лицо моментально смягчилось, в глазах блеснул интерес.

– Полиция? – проворковала она.

– Да. Дело серьезное. Связано с убийством. Мне нужно найти эту мисс Бэринг. Она, конечно, как вы понимаете…

Брюнетка втащила меня в дом, захлопнула дверь и привалилась к ней, отдуваясь.

– Расскажите. Расскажите мне все. Неужели эта рыжая замешана в убийстве?

Рот ее вдруг широко и чуть ли не со щелчком открылся, глаза выкатились.

Я легонько потрепал ее по щеке:

– Успокойтесь, леди! С вашим Дейвом ничего не случилось. Убили не его, а другого человека.

– Ох! – Она убрала мою руку, выдохнула и с глуповатым видом похлопала ресницами. – Нет, конечно. Я просто подумала… Ну и кто же он?

– Вы его не знаете. Да и нельзя о таких вещах распространяться. Мне нужен адрес мисс Бэринг. У вас есть?

Никаких оснований рассчитывать на то, что она знает адрес, у меня не было. Хотя, тряхнув как следует мозгами, одну причину я бы, пожалуй, назвать смог.

– Да. Да, есть. Конечно есть. Мистер Умник об этом не догадывается. Мистер Умник только считает, что он все знает, а на самом деле далеко не все. Он…

– Мне сейчас нужен только адрес, – вмешался я. – И я немного спешу, миссис Марино. Может быть, потом… – Я подарил ей многозначительный взгляд. – Уверен, нам еще будет о чем поговорить.

– Где-то на Хизер-стрит. Номер дома не помню. Я была там. Проходила мимо. Улица короткая, четыре или пять домов, и только один на спуске. – Миссис Марино остановилась, потом добавила: – Думаю, у дома нет номера. Хизер-стрит – это на самом верху Бичвуд-драйв.

– У нее есть телефон?

– Конечно, но в справочниках номера нет. У них у всех так заведено, у этих… Если бы я знала…

– Да. Вы бы позвонили и устроили ей разгон. Что ж, миссис Марино, спасибо. Надеюсь, вы понимаете, все строго конфиденциально. Серьезно.

– О, разумеется, я понимаю!

Она хотела бы поболтать еще, но я вытолкал ее из дому и зашагал вниз по мощеной дорожке. Я чувствовал ее взгляд, а потому сдержался и не рассмеялся.

Парень с беспокойными ручками и пухлыми красными губками провернул со мной, как он считал, ловкий фокус. Назвал первый пришедший в голову адрес, свой собственный. Может, рассчитывал, что жены не будет дома. Не знаю. С какой стороны ни посмотри, выходило глупо – разве что ему нужно было срочно выиграть время.

Размышляя, почему он так спешил от меня избавиться, я позабыл об осторожности и увидел стоящий почти у самых ворот синее купе только тогда, когда из-за него выступил незнакомец.

С пушкой в руке.

Он был большой, хотя и не такой огромный, как Скалла. Незнакомец чмокнул губами и протянул левую руку. Что-то блеснуло. Может, жестянка. Может, полицейский жетон.

Вдоль всей Флорес стояли автомобили. Нас должны были видеть по меньшей мере полдюжины человек, но все словно попрятались, так что на улице остались только мы вдвоем – незнакомец с пушкой и я.

Продолжая издавать умиротворяющие звуки, он подошел ближе:

– Ты арестован. Будь хорошим мальчиком, залезай в мою тачку и садись за руль.

Голос у него был негромкий, надсадный, как у наоравшегося петушка, пытающегося спеть колыбельную.

Он медленно, осторожно двинулся по кругу. Теперь я смог разглядеть ту штуковину у него в руке.

– Вижу, жетон у тебя какой-то особенный. Похоже, ты имеешь такое же право арестовать меня, как я – тебя.

– В машину, приятель. Не капризничай, а то оставишь кишки прямо на улице. У меня приказ. – Он легонько похлопал меня по карманам. – Черт, да ты ж налегке.

– Ладно, проехали, – проворчал я. – Думаешь, я бы сдался, будь у меня пушка?

Я подошел к его купе, открыл дверцу, пролез за руль. Двигатель еще работал. Незнакомец сел рядом, ткнул дулом мне в бок, и мы покатили вниз.

– От Санта-Моники сверни к западу, – просипел он. – Потом вверх, по Кэньон-драйв, до Сансета.

Я повернул к западу от бульвара Санта-Моника, проехал у подножия Голливуда и покатил дальше – мимо автомобильных кладбищ и каких-то складов. Улица постепенно расширялась и за Доэни-драйв превратилась в бульвар. Я немножко отпустил машину – просто чтобы почувствовать, как она идет. Мой спутник попросил так больше не делать. Я свернул на север, к бульвару Сансет, потом снова на запад. В больших домах на склоне горели огни. Сумерки наполняла плывущая из радиоприемников музыка.

Я сбросил скорость и, пока еще не совсем стемнело, взглянул на него. Еще на Флорес надвинутая на глаза шляпа не помешала мне заметить брови. Сейчас я хотел убедиться окончательно. Поэтому и посмотрел. Точно, брови были на месте.

Они были почти такие же ровные, почти такие же гладкие и такие же широкие, как и полудюймовая полоска черного плюша, наклеенная поперек лба над глазами и носом. Она даже не прерывалась на середине. Большой, с прожилками нос выглядел так, словно слишком часто подвергался воздействию пивных паров.

– Баб Маккорд, – сказал я. – Бывший фараон. Так вот ты чем теперь промышляешь – похищаешь граждан. Ну, малыш, на этот раз тебе светит Фолсом.

– А, кончай трепаться.

Он обиженно насупился и отодвинулся в угол. В свое время Баб Маккорд попался на взятке и отмотал три года в Квентине. В следующий раз его ждала бы тюрьма для рецидивистов, коей в нашем штате является Фолсом. Он положил револьвер на левое колено и привалился жирной спиной к дверце. Я отпустил тормоза, и на этот раз он не стал возражать. Час пик, когда народ торопился домой с работы, уже миновал, а время для вечерних развлечений еще не наступило.

– И никакое это не похищение, – проворчал он недовольно, словно жалуясь на кого-то. – Нам просто неприятности ни к чему. Ты ж не думал, что можешь наехать на такую контору, как Кей-эл-би-эл, с дешевым шантажом и не получить коленкой под зад. Так не бывает. – Он сплюнул в окно, даже не повернув головы. – Держи руль, приятель.

– Что за шантаж?

– А то ты сам не в курсе! Какой-то сыщик сунулся куда не надо, а ему и нос прищемили. Это ты. Святая невинность.

– Так ты работаешь на Марино. Это все, что я и хотел узнать. Впрочем, понял еще раньше, когда скинул тебя с хвоста по пути к Флорес, а ты все равно там нарисовался.

– Чистая работа, приятель, но… не забывай баранку крутить. Да, пришлось звонить. Едва застал на месте.

– И куда мы дальше?

– Мое дело – присмотреть за тобой до половины десятого. Потом поедем на место.

– На какое еще место?

– Сейчас не полдесятого. Эй, не врежься в угол!

– Веди сам, если моя работа не нравится.

Он ткнул меня в бок. Больно. Я ударил по газу и положил руль влево, так что его отбросило в угол. Оружия, однако, он не выпустил. С лужайки донесся чей-то свист.

И тут я увидел впереди мигающий красный свет и проскочивший на него седан, в заднем окошке которого виднелись две фуражки.

– Заморишься пушку держать, – сказал я Маккорду. – Стрелять-то все равно не станешь. Не посмеешь. Кишка тонка. Как и у всех бывших. Если у копа жетон отобрали, он уже ни на что не годен. Только и осталось что привычка орать. Да, слаб в коленках.

К седану мы еще не приблизились, но я хотел его отвлечь. Получилось. Маккорд врезал мне по затылку, схватил руль и ударил по тормозам. Купе резко остановилось. Я потряс головой, а когда пришел в себя, он уже отстранился и снова сидел в уголочке.

– В следующий раз, – сквозь хрипоту прорвались визгливые нотки, – отправлю дрыхнуть в багажник! Только тявкни еще! Только попробуй! А теперь давай крути и держи свои шуточки за зубами или еще поглубже.

Теперь мы ехали между дорожкой для верховой езды и широкой парковой автострадой за высоким бордюром. Копы впереди никуда не спешили, вполуха слушая радио, переговариваясь, сонно покачивая головами. Представляя, о чем они могут трепаться, я почти слышал их голоса.

– К тому же, – проворчал Маккорд, – я с тобой и без пушки справлюсь. Не встречал еще парня, которого б голыми руками не мог скрутить.

– А вот я видел утром такого.

Я начал рассказывать ему о Стиве Скалле.

Впереди замелькал еще один светофор. Седан остановился как будто навсегда. Маккорд достал левой рукой сигаретку и наклонился, чтобы прикурить. Я продолжал заливать ему про Скаллу и вышибалу «У Шейми».

А потом ударил по газу. Малышка скакнула вперед. Маккорд вскинул руку с револьвером. Я заложил крутой правый поворот и заорал:

– Держись!

Мы влепились патрульной машине прямо в заднее левое крыло. Седан развернуло, из салона посыпались громкие проклятия. Взвизгнули шины, скрипнул металл, захрустело стекло.

Купе замерло, дрожа, как испуганный заяц.

Маккорд мог бы порезать меня на куски. Дуло его револьвера было в паре дюймов от моих ребер. Да вот только крутым он оказался лишь на словах, а на деле остался сломанным копом, отмотавшим срок, согласившимся потом на дешевую работу и выполнявшим поручение, смысла которого не понимал.

Он рванул правую дверцу и вывалился из машины.

Один из патрульных уже стоял у купе с моей стороны. Я попытался спрятаться и, согнув голову, сполз под руль, но луч фонарика наткнулся на мою шляпу.

– Вылезай! – рявкнул голос. – Какого черта! Ты что, гонки вздумал устроить?

Я покорно вылез. Маккорд удачно спрятался за крылом купе и притих.

– Ну-ка, дыхни.

Я дыхнул.

– Виски. Так я и думал. А теперь пройдись, красавчик. Шагай. – Он подтолкнул меня фонариком.

Я сделал несколько шагов.

Между тем второй патрульный пытался оторвать седан от приникшего к нему купе.

– Идешь ты нормально. И на пьяного не похож, – удивился полицейский. – В чем дело? Тормоза не сработали?

Его напарник расцепил наконец бамперы и уже садился за руль.

Я снял шляпу и виновато опустил голову:

– Нет, просто поспорили. Меня ударили. Вот и отключился на секунду.

И тут ошибку допустил уже Маккорд. Услышав мое объяснение, он вскочил, метнулся, пригнувшись, к автомагистрали. Момент был подходящий, и я его не упустил.

– Ограбление! – крикнул я стоявшему рядом патрульному. – Боялся вам сказать!

– Черт! – взвыл коп, выхватывая из кобуры револьвер. – Чего ж раньше молчал? – Он перескочил через бордюр и, обернувшись к седану, завопил: – Объезжай развалюху! Берем того парня!

Оба исчезли в темноте. Сопение. Шарканье ног. Неподалеку скрипнули тормоза. Остановилась машина. Мужчина открыл дверцу, выглянул, но выходить не стал. В приглушенном свете фар я едва различал силуэт его головы.

Патрульный седан рванулся вперед, наскочил на бордюр, сдал резко назад, развернулся и, завывая сиреной, умчался в темноту.

Я вскочил в брошенное купе и повернул ключ.

Вдалеке грохнул выстрел, потом еще два. Кто-то вскрикнул. Сирена смолкла на мгновение за углом и заголосила снова.

Я выжал из купе все, на что оно было способно, спеша покинуть квартал. Дальше к северу, между холмами, одиноко выла сирена.

Бросив машину в квартале от бульвара Уилшир, я взял такси. Конечно, меня могли найти. Но сейчас это было не важно. Важно было только то, как скоро.

Из коктейль-бара в Голливуде я позвонил Хайни. Он был на месте, и настроение его ничуть не улучшилось.

– Есть что новое насчет Скаллы?

– Слушай, ты заходил к той женщине, Шейми? – не отвечая на вопрос, спросил он с неприятной интонацией. – Ты был у нее? Где ты вообще?

– Конечно был. А сейчас в Чикаго.

– Тебе бы лучше вернуться. Зачем приезжал?

– Неужели не понятно? Думал, ей известно что-нибудь о Бьюле. Так оно и вышло. Не хотите поднять ставку, а, лейтенант?

– Хватить комедию ломать. Старушка померла.

– Скалла… – начал я.

– В том-то и дело, – хмыкнул Хайни. – Он там побывал. Старик, что живет по соседству, его видел. Да только на ней никаких следов. Умерла естественной смертью. Я был занят, так что сам туда не ездил.

– Понимаю, вы весь в делах, – убитым голосом отозвался я.

– Да. Так вот, черт возьми, док даже не понимает, от чего она окочурилась. Причина смерти пока неясна.

– От страха. Восемь лет назад именно она сдала Скаллу властям. Может, и виски немного помог.

– Вот, значит, как? Ну и ну. Так или иначе, теперь мы его точно возьмем. Засекли на Жирар-авеню, ехал на север в арендованной колымаге. Его ищут и полиция округа, и полиция штата. Если подастся к Риджу, прищучим у Кастаика. Так, значит, это старушка на него стукнула, а? Думаю, Кармади, тебе лучше сдаться.

– Не могу. Полиция Беверли-Хиллз разыскивает меня как сбежавшего с места ДТП. Я теперь сам преступник.

Я перекусил на скорую руку, выпил кофе, взял такси до Лас-Флорес-драйв и прошел к тому месту, где оставил машину. Там все было по-прежнему, ничего не случилось, если не считать, что какой-то мальчишка на заднем сиденье соседней машины играл на укулеле. Я развернулся и поехал на Хизер-стрит.

Хизер-стрит представляет собой глубокий разрез на крутом плоском склоне в самом конце Бичвуд-драйв. При этом она так огибает уступ, что даже днем из машины можно увидеть не больше половины квартала.

Нужный мне дом находился в нижней части улицы и был повернут фасадом к подножию холма. Передняя дверь располагалась ниже уровня улицы, патио – на крыше, спальня, вероятно, в подвале, а заехать в гараж было так же легко, как проскользнуть в горлышко бутылки с оливковым маслом.

Гараж пустовал, но большой сияющий седан стоял на съезде, выехав двумя колесами на тротуар. В окнах горел свет.

Я объехал бордюр, припарковался, вернулся по гладкой, редко используемой бетонной дорожке и включил фонарик. Седан был зарегистрирован на имя Дэвида Марино, 1737, Норт-Флорес-авеню, Голливуд, Калифорния. Подумав, я возвратился к своей тачке и достал из запертого бардачка револьвер.

Три спускающиеся вниз каменные ступеньки привели к узкой двери под стрельчатой аркой. Я посмотрел на звонок, но трогать не стал. Дверь была закрыта неплотно, и через довольно широкую щель по периметру рамы просачивался приглушенный свет. Я подтолкнул ее на дюйм. Потом подтолкнул еще, настолько, чтобы заглянуть.

Прислушался. Именно молчание дома склонило меня войти. Полная, мертвая тишина. Такая, как бывает после взрыва. Хотя, может, все дело просто в том, что не поел толком. Так или иначе, я вошел.

Гостиная протянулась до задней стены, но не выглядела длинной, потому что домик был маленький. Застекленная створчатая дверь выходила на балкон с металлическими поручнями. Учитывая общее положение дома, балкон должен был находиться высоко над склоном.

Милые лампы, милые глубокие кресла, милые столики, толстый ковер цвета абрикоса, два уютных диванчика – один лицом и один углом к камину с изящной полкой, украшенной статуэткой крылатой Виктории. В камине, за бронзовой решеткой, уже лежали дрова, но затопить его не успели.

Здесь пахло комфортом и теплом. Здесь люди чувствовали себя уютно и покойно. На низком столике стояла бутылка «Ват 69» со стаканами, медным ведерком и щипчиками для льда.

Я притворил дверь, оставив ее примерно в том же положении, в каком нашел, и остановился за порогом. Тишина. Шло время, отмеряемое сухим жужжанием электрических часов на напольном радиоприемнике, долетающими с Бичвуд редкими воплями автомобильных сирен, далеким гулом ночного самолета, металлическим треском сверчка под домом.

А потом я больше не был один.

Миссис Марино проскользнула в комнату через дверь в дальней стене. Шуму от нее было не больше, чем от бабочки. Та же шляпка-таблетка на голове, тот же приглушенно-оранжевый твид – и тот же потрясающий эффект. Она держала пистолет, рукоятку которого обернула перчаткой. Зачем – не знаю. Этого я так и не узнал.

Поначалу она меня не заметила, а когда заметила, то внимания почти не обратила. Лишь подняла немного пистолет и бесшумно скользнула ко мне по ковру. Между оттянутыми тонкими губами блеснули зубы.

Но теперь и у меня была пушка. Мы посмотрели друг на друга с расстояния двух стволов. Может, она меня узнала – догадаться по ее выражению было невозможно.

– Так вы до них добрались, а? – спросил я.

Она едва заметно кивнула:

– Только до него.

– Положите пистолет. Вам он уже ни к чему.

Она чуть опустила ствол, как будто и не заметив направленного в ее сторону «кольта». Я тоже опустил свой.

– Ее здесь не было, – сообщила миссис Марино.

Голос ее звучал сухо, равнодушно, безжизненно.

– Мисс Бэринг не было? – уточнил я.

– Не было.

– Меня помните?

Она посмотрела повнимательнее, но лицо не озарилось светом узнавания.

– Я заходил к вам, искал мисс Бэринг. Вы сказали мне, куда поехать и где ее искать. Помните? Только Дэвид послал какого-то болвана, который наставил на меня пушку, заставил сесть в его машину и кататься с ним. А ваш муж, значит, сам приехал сюда для чего-то. Не знаете для чего?

– Вы не коп, – сказала она. – Дейв сказал, что вы самозванец.

Я развел руками и улыбнулся, сумев при этом незаметно придвинуться к ней.

– Верно, я не городской коп. Но все равно коп. И это было давным-давно. С тех пор много чего случилось. Верно?

– Да. Особенно с Дейвом. Хи-хи.

На смех это не смахивало. Она и не собиралась смеяться. Просто немного пара вышло через отдушину.

– Хи-хи, – сказал я.

Мы посмотрели друг на друга, как пара чокнутых, вообразивших себя Наполеоном и Жозефиной.

План состоял в том, чтобы подойти поближе и выхватить у нее пистолет. Пока я все еще был слишком далеко.

– Кроме вас, тут кто-нибудь есть?

– Только Дейв.

– Так и думал, что застану его здесь. – Не очень умно, но достаточно еще для одного шажка.

– О да, Дейв здесь, – согласилась миссис Марино. – Хотите его увидеть?

– Ну, если это нетрудно…

– Хи-хи. Совершенно нетрудно. Вот так.

Она вскинула пистолет и спустила курок. Дуло смотрело мне в глаза. На ее лице даже мускул не дрогнул.

А вот то, что пистолет не выстрелил, ее озадачило. Но озадачило как что-то такое, что произошло на позапрошлой неделе. Как что-то не особенно важное, не первоочередное. Она подняла пистолет, по-прежнему держа его через черную кожаную перчатку, и заглянула в дуло. Не получив ответа, встряхнула. Потом вспомнила про меня. Я остался на месте. Мог себе это позволить.

– Наверное, не заряжен, – сказала брюнетка.

– Может, вы просто все расстреляли. Плохо дело. В эти игрушки помещается всего семь патронов. Мои не подойдут. Давайте посмотрим, что тут можно сделать.

Она подала мне пистолет. Потерла ладони. Зрачки то ли растворились в глазах, то ли заполнили их целиком – я так и не понял. Пистолет был не заряжен. Магазин пуст. Я понюхал ствол. После последней чистки из него не стреляли.

Меня как прибило. До сего момента все выглядело достаточно просто, и главным было не допустить еще одного убийства. Но теперь я уже не понимал, о чем каждый из нас говорит.

Я спрятал ее пистолет в карман, опустил свой и пару минут просто стоял, жуя собственную губу и ожидая, не случится ли чего. Ничего не случилось. Миссис Марино тоже просто стояла, уставившись затуманенными глазами мне в переносицу – как пьяный турист, наблюдающий чудесный восход солнца с вершины горы Уитни.

– Что ж, – сказал в конце концов я, – давайте хотя бы пройдемся по дому и посмотрим, что тут и как.

– Вы имеете в виду Дейва?

– Ну, можно и его поискать.

– Дейв в спальне. – Она хихикнула. – Ему в спальнях привычнее.

Я тронул ее за руку и развернул к выходу. Она подчинилась послушно, как ребенок.

– Но больше он сюда не придет, сегодня – последний. Хи-хи.

– Да-да, конечно. – Свой собственный голос показался мне писком карлика.

Дейв Марино и впрямь был мертв – если у кого-то и оставались на этот счет сомнения.

У большой кровати в зеленой с серебром спальне горела лампа под белым колпаком с рельефными фигурками, и на его лицо падал рассеянный, профильтрованный свет. Времени с момента смерти прошло не много, так что он больше походил на живого, чем на мертвого.

Лежал мистер Марино чуть повернувшись на бок и небрежно раскинувшись, словно в последнюю перед смертельным выстрелом секунду стоял перед кроватью. Одна рука оказалась под телом, другая свисала свободно, словно бурая водоросль. В открытых, еще блестящих глазах как будто сохранилось выражение самодовольства. Между неплотно сомкнутыми губами проглядывал белый верхний зуб.

Рану я заметил не сразу. Входное отверстие находилось высоко, на правой стороне головы, над ухом, так что пуля едва не вогнала в мозг каменистую часть височной кости. На коже – след порохового ожога, вокруг раны – темно-красный ободок, тонкая струйка крови тянулась к щеке, меняя цвет на коричневый.

– Черт, а рана-то контактная, – бросил я. – Как при самоубийстве.

Миссис Марино остановилась в изножье кровати и смотрела на стену над головой мужа. Если ее и интересовало что-то, кроме стены, она этого не показывала.

Я поднял еще не тронутую трупным окоченением правую руку и понюхал то место, где большой палец соединяется с ладонью. Сначала показалось, что пахнет кордитом, потом – что кордитом не пахнет, а потом я уже и не знал, унюхал что-нибудь или мне это только показалось. Что ж, парафиновый тест покажет.

Я осторожно, словно хрупкую вещь огромной ценности, опустил руку. Потом обшарил все вокруг кровати, лег на пол, заглянул под нее, выругался, поднялся и, перевернув мертвеца, проверил, нет ли чего под ним. Дело ясное как божий день, но где же оружие?

Неужели все же убийство? Такая версия мне нравилась больше – на самоубийцу Марино не смахивал.

– Вы оружие какое-нибудь видите? – спросил я.

– Нет. – Лицо ее отражало не больше эмоций, чем сковорода.

– А где же мисс Бэринг? И как вы объясните свое присутствие здесь?

Она попробовала на вкус ноготь левого мизинца.

– Мне, наверно, лучше во всем признаться. Я пришла сюда, чтобы убить их обоих.

– Продолжайте.

– Здесь никого не было. Конечно, после того, как я позвонила ему и он сказал, что вы ненастоящий полицейский, что никакого убийства не было, что вы обыкновенный шантажист и пытаетесь запугать меня, чтобы узнать адрес…

Она остановилась, всхлипнула – точнее, шмыгнула носом – и перевела взгляд куда-то в угол потолка.

Заготовленная история потеряла всякую убедительность, но брюнетка повторяла ее с упрямством пьяного индейца.

– Не отрицаю, я пришла сюда, чтобы убить их обоих.

– Из незаряженного пистолета?

– Он был заряжен два дня назад. Я смотрела. Его, наверно, Дейв разрядил. Испугался, должно быть.

– Уже лучше. Продолжайте.

– Ну вот, я и пришла сюда. Когда он прислал вас ко мне за ее адресом… это было последнее оскорбление. Я уже не могла вынести и…

– Ваши чувства мне понятны. Сам читал в глянцевых журналах.

– Да. Он сказал, что приехал проверить какие-то касающиеся студии счета, что между ними ничего нет и никогда не было, что…

– Это я тоже знаю. Все, что он вам говорил, мне известно. Проблема вот какая. У нас здесь лежит мертвец, и с этим надо что-то делать, пусть даже он всего лишь ваш муж.

– Вы…

– Да, – сказал я. – Надо что-то делать. Делать, а не нести околесицу. Продолжайте.

– Дверь была не заперта. Я вошла. Вот и все. Сейчас я уйду. И вам меня не остановить. Вы знаете, где я живу, вы…

Она снова назвала меня неприличным словом.

– Сначала поговорим с представителем закона.

Я подошел к входной двери, закрыл ее, повернул ключ и вынул из замка. Потом вернулся к балконной двери. Миссис Марино поглядывала на меня не слишком любезно, но какими словами называла теперь, я не слышал.

Как и в гостиной, створчатая дверь в спальне выходила на балкон. Телефон стоял в нише у кровати, чтобы можно было, проснувшись утром, зевнуть, снять трубку и заказать для примерки бриллиантовое ожерелье.

Я опустился на краешек кровати и уже потянулся к телефону, когда из-за стекла прозвучало глуховатое:

– Подожди, приятель! Не торопись!

Голос был глубокий, мягкий, пусть даже приглушенный стеклом, и я сразу узнал его, хотя и слышал всего лишь раз. Голос Скаллы.

Я находился на одной линии с лампой. Лампа стояла прямо за мной. Я нырнул с кровати на пол и бросил руку к бедру.

Грохнул выстрел. На шею посыпалось стекло. Я ничего не понимал: Скаллы же не было на балконе – я проверял.

Я перевернулся на живот и пополз к выходу, подальше от окна, надеясь только на то, что лампа останется на месте.

И тут миссис Марино сделала именно то, что и могла сделать – для моего противника. Сорвала туфельку и принялась колотить меня каблуком. Я попытался схватить ее за лодыжки. Пока мы сражались, она успела в кровь разбить мне голову.

Я взял наконец верх, но испытать радость победы не успел. Только начал подниматься, как Скалла уже был в комнате. Мало того, он еще смеялся надо мной. Сорок пятый, похоже, пригрелся у него в кулаке. Балконная дверь и ширма за ней выглядели так, словно через них прошел бродячий слон.

– О’кей, – сказал я. – Сдаюсь.

– Что за девка? Ты ей определенно нравишься, приятель.

Я встал. Миссис Марино укрылась где-то в темном углу. Я даже не стал смотреть на нее.

Доставать пистолет не пришлось – Скалла сделал это за меня. Насчет ключа от двери я ему ничего не сказал, но он и ключ прихватил. Потом проверил пустой пистолетик и бросил мне в карман.

– Ты откуда взялся? – спросил я.

– С балкона. Подтянулся, повисел, поглядел на вас через решетку. Для старого циркача плевое дело. А ты чем занимался, приятель?

Кровь с разбитого затылка уже стекала на лицо. Я достал носовой платок, промокнул рану. Отвечать не стал.

– А картинка, скажу тебе, забавная – ты тянешься к телефону, а за спиной у тебя этот мертвяк.

– Такой уж я хохмач, – проворчал я. – Успокойся. Он ее муж.

Скалла посмотрел на брюнетку:

– Так она его баба?

Я кивнул, о чем тут же пожалел.

– Круто. Если б я знал… но тут уж ничего не поделаешь. Парень сам напросился.

– Ты…

Я не договорил и только молча уставился на него. За спиной у меня как-то странно, напряженно завыла брюнетка.

– А кто же еще, приятель? Кто же еще? Давайте-ка все в гостиную. По-моему, там завалялась бутылка приличного вискаря. Да и тебе надо на башку полить.

– Ты, видать, спятил. Болтаешься тут, – проворчал я. – Тебя же по всему городу ищут. Из этого каньона выход один – вниз по Бичвуд. Или пробираться через холмы.

Скалла посмотрел на меня и негромко сказал:

– Отсюда, приятель, копам никто не звонил.

Под его присмотром я умылся в ванной и заклеил пластырем царапины на голове. Мы вернулись в гостиную. Миссис Марино, забравшись с ногами на диванчик, пустыми глазами смотрела на холодный камин и ничего не говорила. Не сбежала она только потому, что Скалла не спускал с нее глаз. Держалась отстраненно, воспринимала все безразлично, как будто что будет дальше – ее совершенно не касалось.

Я разлил виски по трем стаканам и предложил один брюнетке. Она протянула руку за выпивкой, улыбнулась мне уголком рта и вдруг начала сползать на пол.

Я поставил стакан, подхватил ее и положил на диван. Скалла наблюдал со стороны. Миссис Марино вырубилась, лицо у нее стало белым как бумага.

Скалла забрал свой стакан, сел на другой диван и положил рядом сорок пятый. Потягивая виски, он с каким-то странным выражением смотрел на женщину.

– Крута. Да, крута. Но тот паршивец все равно ее обманывал. Ладно, черт с ним. – Он налил себе еще, выпил залпом и сел поближе к миссис Марино. – Так ты сыскарь, да?

– Как это ты догадался?

– Лу Шейми сказала, мол, к ней кто-то заходил. Похоже, это ты и был. Я уже и в тачку твою заглянул.

– И что дальше? – спросил я.

В своем спортивном костюме он, казалось, занимал в этой гостиной еще больше места, чем «У Шейми». Интересно, долго ли ему пришлось собирать эту щегольскую коллекцию? Взять все в отделе готового платья он вряд ли смог бы – слишком уж велик.

Широко расставив ноги на абрикосовом коврике, Скалла печально рассматривал белые кожаные вставки на замшевых мокасинах. Туфель отвратительнее я еще не видел.

– Что ты здесь делаешь? – угрюмо спросил он.

– Ищу Бьюлу. Подумал, что ей не помешала бы помощь. Поспорил с одним городским копом, что найду ее раньше, чем он – тебя. Но пока еще не нашел.

– Так ты ее не видел, а?

Я осторожно покачал головой.

– Вот и я тоже, – вздохнул он. – Я здесь уже давно, а она не появлялась. Только тот парень, что в спальне сейчас отдыхает. Как тот черномазый управляющий «У Шейми»?

– Из-за него и засуетились.

– Ну да. Важная птица. Ну ладно, мне пора линять. Хотел убрать мертвяка. Из-за Бьюлы. Не оставлять же здесь – бедняжка бы до смерти перепугалась. Только теперь уже, наверно, бесполезно.

Он посмотрел на женщину, лежавшую на соседнем диванчике. Глаза у нее были закрыты, лицо оставалось бледно-зеленым. Грудь едва заметно поднималась и опускалась.

– Не будь ее, я бы и тебя пришил. – Он тронул револьвер. – Без обид, конечно. Только ради Бьюлы. Но… черт, девчонку тронуть не могу.

– Да уж, не повезло, – проворчал я, ощупывая голову.

Скалла ухмыльнулся:

– Возьму, пожалуй, твою тачку. Мне тут недалеко. Брось-ка ключи.

Я бросил. Он подобрал их и положил рядом с «кольтом». Потом чуть наклонился вперед, достал из накладного кармана маленький пистолет с перламутровой рукояткой, примерно двадцать пятого калибра, и подержал на ладони.

– Вот из него. Я как вылез из берлоги, что снимал на соседней улице, так сразу сюда и подался. Слышу, звонок звенит. И этот тип стоит у передней двери. Я близко подходить не стал, чтобы он меня не увидел. Никто не отвечает. И что ты думаешь? У него оказался ключ. Ключ от дома Бьюлы!

Огромная физиономия превратилась в одну сплошную угрюмость. Женщина на диване дышала чуть глубже, и мне даже показалось, что ресницы левого глаза чуть дрогнули.

– Какого черта, – сказал я. – У него были все возможности. Он же босс на Кей-эл-би-эл, где она работает. Мог залезть к ней в сумочку или сделать оттиск. Так что ключ она могла и не давать.

– Верно, приятель, – расцвел Скалла. – Конечно, она могла и не давать ему ключ. Ну вот, он в дом, а я сразу за ним. Только он дверь захлопнул, так что мне пришлось открывать ее по-своему. После этого она уже не закрылась. Ты, может, и сам заметил. Он стоял здесь, посредине комнаты, у того стола. И видать, бывал здесь раньше, – Скалла опять помрачнел, – потому что сунул руку в ящик и достал вот эту штуку. – Он подбросил на ладони пистолетик с перламутровой рукояткой.

Черты лица миссис Марино явно обострились и напряглись.

– Я к нему. Он пальнул. Промазал и струхнул. Махнул в спальню. Я за ним. Он еще пальнул. И снова промазал. Поищи, пули где-то в стене застряли.

– Обязательно, – пообещал я.

– Ну а потом я его достал. Да кто он такой, хрен в белом кашне. Если она со мной завязала, пусть сама мне скажет, понимаешь? Я от нее хочу услышать, а не от какого-то слащавого хлыща. Вот что меня задело. Хотя парень оказался не из слабаков.

Он потер подбородок. В последнее утверждение верилось с трудом.

– Я ему говорю: «Послушай, приятель, здесь живет моя женщина. Ты кто такой?» А он отвечает: «Приходи завтра. Сегодня здесь я останусь». – Скалла развел руками. – После такого у кого кровь не закипит, а? В общем, начал я ему руки-ноги отрывать, а тут эта пукалка стреляет, и он падает, как… – Скалла взглянул на брюнетку и закончил по-другому: – В общем, помер.

У женщины опять дрогнуло веко.

– А потом? – спросил я.

– Я, понятное дело, убрался, но после вернулся. Подумал, нехорошо будет, если Бьюла придет, а на кровати этот мертвяк. Решил, что отвезу его в пустыню, а потом отсижусь где-нибудь. И тут появляется эта фифа и портит всю малину.

Должно быть, брюнетка притворялась уже давно. Подтягивала незаметно ноги, поворачивала по дюйму корпус, чтобы занять нужное положение, упереться в спинку дивана. Пистолет с перламутровой рукояткой лежал у Скаллы на ладони. Внезапно брюнетка прыгнула с дивана, оттолкнувшись ногами и спиной, сгруппировалась в полете, как акробат, и, перелетая через его колени, смахнула пистолет с той же ловкостью, с какой бурундук щелкает орех.

Брюнетка перекатилась через его ноги. Скалла поднялся и выругался. «Кольт» лежал у него под рукой, но он даже не попытался взять оружие. Он наклонился к женщине…

Прежде чем нажать на спусковой крючок, она рассмеялась.

Миссис Марино выстрелила четыре раза, и все четыре пули попали ему в живот. Затвор сухо щелкнул. Она бросила пистолет ему в лицо и откатилась в сторону.

Он перешагнул через нее, даже не попытавшись тронуть. Секунду-другую широкое бледное лицо оставалось пустым, потом на нем прорезались жесткие морщины. Морщины, которые, казалось, были всегда.

Он прошел по ковру к передней двери. Я прыгнул и схватил «кольт», чтобы им не завладела брюнетка. На четвертом шаге Скаллы желтый ворс ковра окрасился первой кровью. Дальше ее становилось только больше.

Он добрался до двери, положил руку на панель и на мгновение прислонился к ней. Потом тряхнул головой и обернулся. От руки, которой он держался за живот, на дереве остался кровавый отпечаток.

Скалла опустился на первый подвернувшийся стул, наклонился вперед и обхватил живот обеими руками. Кровь медленно сочилась между пальцами, как вода из переполненной ванны.

– Пули маленькие, а больно от них, как от больших… тут, внизу…

Брюнетка как-то неестественно, будто заводная кукла, подошла к нему. Он смотрел на нее не мигая из-под тяжелых полуопущенных век. Она остановилась перед ним, наклонилась и плюнула ему в лицо.

Он не пошевелился. Глаза остались теми же. Я подскочил и толкнул ее в кресло.

– Оставь ее, – прохрипел Скала. – Может, она любила того парня.

Я позвонил в полицию, и на этот раз мне никто уже не мешал.

Несколько часов спустя я сидел на красном табурете в баре «Лука», на углу Пятой и Западной, потягивал мартини и размышлял о том, каково это – весь день смешивать коктейли, да так и не позволить себе ни одного. Было поздно, второй час ночи. Скаллу отправили в тюремную палату городской больницы. Мисс Бэринг так пока и не объявилась, но в полиции надеялись, что она даст о себе знать, как только услышит, что Скалла арестован и больше не опасен.

У боссов KLBL, делавших поначалу вид, что они ни о чем таком не ведают, оставалось двадцать четыре часа, чтобы решить, как подать историю своим слушателям.

Народу в «Луке» было не меньше, чем в полдень. Через какое-то время ко мне подошла темненькая итальяночка с шикарным носом и глазами, от которых лучше держаться подальше, и сказала:

– У меня освободился для вас столик.

Я взял еще мартини и заказал ужин. Кажется, я его даже съел.

Напротив меня – в воображении, конечно, – сидел Скалла. В черных глазах было что-то, кроме боли, что-то, что он хотел, чтобы я сделал. Парень то пытался объяснить, что именно ему от меня надо, то зажимал обеими руками живот и повторял: «Оставь ее. Может, она любила того парня».

Потом я поехал на север, к Франклин-авеню, оттуда к Бичвуд-драйв и вверх, к Хизер-стрит. Они были так в ней уверены, что даже не установили за домом наблюдение.

Я медленно катил вниз, поглядывая на поросший кустарником и обрызганный лунным светом склон. Дом ее сзади выглядел так, словно был трехэтажным. Поддерживавшие балкон металлические кронштейны находились так высоко над землей, что тому, кто вознамерился бы до них добраться, потребовался бы воздушный шар. Однако ж он поднялся здесь. Легких путей не искал.

Он мог бы сбежать и драться до последнего или даже купить себе тихий домик и жить там. В его бизнесе народу занято много, и никто не стал бы связываться со Скаллой. Но вместо того чтобы слинять, он вернулся, полез на балкон, как какой-нибудь Ромео, и получил пригоршню свинца в живот. Как обычно, не на ту напал.

Я проехал по белому изгибу дороги, похожему на сам лунный свет, припарковался и прошел оставшуюся часть пути пешком. В кармане у меня лежал фонарик, но и без него было видно, что молока на крылечке никто не ждет. К передней двери я не пошел – на холме вполне мог сидеть какой-нибудь парень с ночным биноклем. Прокрался к дому с тылу, от гаража. Нашел окно, до которого мог дотянуться, и разбил стекло рукоятью пистолета, обернув ее шляпой. Ничего не случилось – только сверчки да древесные лягушки на мгновение притихли.

Я прошел в спальню, опустил жалюзи и запахнул шторы. Посветил осторожно фонариком – развороченная кровать, пятна от порошка для проявления отпечатков, окурки на подоконнике, вмятины от каблуков на ковре. На столике – зеленый с серебром туалетный набор, во встроенном шкафу – три чемодана. Бюро было заперто, и с замком пришлось повозиться. Вместе с фонариком я захватил отвертку из закаленной стали, так что замок в конце концов поддался.

Украшения не тянули даже на тысячу долларов. Скорее всего, они и половины этого не стоили. Но для девушки в шоу-бизнесе значили многое. Я положил их на место.

Окна в гостиной были заперты, и в воздухе держался неприятный, какой-то странный, садистский запах. Бутылку виски полицейские забрали – наверное, чтобы облегчить работу эксперту-криминалисту. Пришлось доставать свою. Я поставил в уголок не запачканный кровью стул, промочил горло и приготовился ждать, не включая света.

В подвале или где-то еще хлопнула створка. В горле засвербело – я залил еще. Где-то ниже по улице кто-то вышел из дому и сильно закашлялся. Стукнула дверь. И тишина. Первыми завелись древесные лягушки. За ними подхватили сверчки. Потом все звуки утонули в сигнале электрических часов.

А потом я уснул.

Когда я открыл глаза, луна уже ушла из окна и неподалеку остановилась машина. Легкие, осторожные шаги отделились от ночи и остановились у передней двери. В замок вставили ключ.

Дверь открылась, и на фоне серого неба появилась голова без шляпки. Склон холма оставался слишком темным, чтобы явить что-то еще. Дверь закрылась с негромким щелчком. Шаги по ковру… я уже держал в руке шнур от лампы и теперь нажал переключатель. Вспыхнул свет.

Женщина не вскрикнула, не всполошилась и вообще не издала ни звука. Только направила на меня револьвер.

– Привет, Бьюла, – сказал я.

Ее стоило ждать.

Не слишком высокая, не слишком маленькая. Длинные ноги – ходить и танцевать. Волосы – даже при свете одной лампы – пожар в ночи. В уголках глаз – морщинки от смеха. И рот, который мог смеяться.

Смягченное тенями лицо казалось усталым, что только добавляло ему очарования, поскольку черты казались более тонкими и изящными. Глаз я не видел. Возможно, они были достаточно голубыми, чтобы заставить вас прыгать от восторга.

Револьвер мог быть тридцать второго калибра, но рукояткой напоминал «маузер».

– Полагаю, вы из полиции, – тихо произнесла она после небольшой паузы.

Голос у нее тоже был приятный. Я до сих пор его вспоминаю – временами.

– Садитесь и давайте поговорим. Мы здесь одни. Вы когда-нибудь пили из бутылки?

Она не ответила. Посмотрела на револьвер в руке, усмехнулась, покачала головой.

– Две ошибки такая умная женщина, как вы, не допустила бы.

Она сунула револьвер в боковой карман длинного ольстера с военным воротником.

– Кто вы?

– Сыскарь. Для вас – частный детектив. Кармади. Налить?

Я протянул бутылку. К руке она еще не приросла, так что приходилось держать.

– Я не пью. Кто вас нанял?

– Кей-эл-би-эл. Защитить вас от Стива Скаллы.

– Значит, они знают. Знают о нем.

Я переварил информацию и ничего не сказал.

– Кто здесь был? – резко спросила Бьюла.

Она так и осталась стоять посредине комнаты – руки в карманах пальто, без шляпы.

– Все, кроме водопроводчика. Он, как обычно, немного опаздывает.

– Вы, как видно, из тех… – Она чуть заметно поморщилась. – Записных шутов.

– Вообще-то, нет. Просто я привык разговаривать так с теми, с кем приходится иметь дело. Скалла вернулся и снова вляпался в неприятности. Его подстрелили, и сейчас он в больнице, в тяжелом состоянии.

Она не шелохнулась.

– Насколько тяжелом?

– Сделают операцию, шансы выкарабкаться есть, хотя и сомнительные. Без операции – надежды никакой. Три пули в кишках, одна в печени.

Она шагнула к креслу и стала было садиться.

– Не туда, – быстро сказал я. – Сюда.

Бьюла подошла ближе и опустилась на диванчик.

– Почему он вернулся?

– Решил, что должен прибрать за собой. Вынести тело и все такое. Хороший парень этот Скалла.

– Вы действительно так думаете?

– Леди, если во всем мире и есть человек, который так думает, то это я.

– Я бы выпила.

Я передал ей бутылку. И тут же поспешил отобрать:

– Черт, нельзя же так сразу.

Она посмотрела на боковую дверь, которая вела в спальню.

– Его увезли в морг, – сказал я, – так что можете войти.

Бьюла поднялась, вышла из гостиной и почти сразу же вернулась.

– Что у них на Стива? – спросила она. – Если он поправится.

– Он убил ниггера на Сентрал сегодня утром. В какой-то степени с обеих сторон имела место самозащита. Не знаю… Если бы не Марино, мог бы и выйти.

– Марино?

– Да. Вы же знаете, что он убил Марино.

– Не смешите меня. Дейва Марино убила я.

– Ладно, пусть будет по-вашему. Только Стиву такой вариант вряд ли понравится.

Она пристально посмотрела на меня:

– Хотите сказать, Стив пришел сюда нарочно, чтобы взять на себя вину за смерть Марино?

– Думаю, взял бы, если бы понадобилось. Но он точно собирался забрать тело Марино, вывезти в пустыню и там оставить. Да только здесь появилась одна женщина, миссис Марино.

– Да, – бесстрастно сказала Бьюла, – миссис Марино. Думает, что я была его любовницей. Грязная тварь.

– А вы были его любовницей? – поинтересовался я.

– И вы туда же. Даже если я и работала когда-то на Сентрал-авеню, это еще ничего не значит. – Она снова вышла из комнаты.

Я услышал, как стукнула дверца шкафа – Бьюла вытаскивала чемоданы, – и вышел следом. Она укладывала какие-то свои наряды и делала это так, словно ей нравилось, чтобы красивые вещи и уложены были красиво.

Я прислонился к двери.

– В тюрьме такие наряды не носят.

Она сделала вид, что не слышит, потом сказала:

– Давно собиралась махнуть в Мексику. Потом в Южную Америку. Убивать не хотела. Он меня избил, потом попытался шантажировать. Я достала пистолет. Мы схватились, и пистолет выстрелил. Ну я и сбежала…

– Скалла то же самое рассказал. Черт, могли бы хоть раз выстрелить прицельно!

– Только не для того, чтобы доставить вам удовольствие. Вам или копам. Однажды в Далхарте мне дали восемь месяцев только за то, что обобрала какого-то пьянчужку. Да тут еще эта его жена все время орала, что я соблазнила ее мужа, а когда он мне надоел, показала ему от ворот поворот.

– Да, она много чего скажет. Особенно после того, как я сообщу, что она не просто всадила в Скаллу четыре пули, а еще и плюнула ему в лицо.

Бьюла поежилась и побледнела. Она вынимала вещи из чемодана, расправляла их, складывала и снова убирала в чемодан.

– А вы и вправду обобрали пьяного?

Она коротко взглянула на меня, опустила голову и прошептала:

– Да.

Я подошел ближе:

– Вам есть что предъявить? Синяки? Рваную одежду?

– Нет.

– Плохо.

Я взял ее за плечо.

Глаза вспыхнули и тут же погасли, превратившись в два черных камня. Я разорвал на ней пальто, оставил синяки от пальцев на руках и шее и разбил губы. Потом отпустил, отдуваясь. Бьюла отшатнулась, но на ногах устояла.

– Надо подождать, пока синяки потемнеют, – сказал я. – Потом поедем в полицию.

Она засмеялась, потом подошла к зеркалу, посмотрела на себя и заплакала.

– Выйди, пока я переоденусь! Дай мне привести себя в порядок! Если только это поможет Стиву…

– Замолчите и переодевайтесь.

Я вышел и хлопнул дверью.

Я даже не поцеловал ее. А уж это, по крайней мере, мог бы. Думаю, она бы не противилась. Как не противилась избиению.

Остаток ночи прошел в разъездах. Сначала мы, каждый в своей машине, поехали к моему гаражу, чтобы спрятать там ее автомобиль. Потом прокатились по побережью, перекусили сэндвичами и кофе в Малибу, позавтракали у подножия Ридж-рут, к северу от Сан-Фернандо.

Лицо ее выглядело как перчатка кетчера после трудного сезона. Нижняя губа распухла до размеров банана, а на синяках, покрывавших шею и руки, можно было жарить стейки.

Днем мы вернулись в город и поехали в муниципалитет.

Ни задерживать ее, ни даже проверять ее версию никто не собирался. Показания составили, можно сказать, за нее. Бьюла подписала бумаги не глядя, думая о чем-то другом. Потом за ней приехал какой-то парень из KLBL со своей женой.

Так что мне даже не удалось отвезти ее в отель. Скаллу она сразу не увидела – ему дали морфий.

Он умер уже после полудня, в половине третьего. Она сидела у кровати, держась за его огромный безжизненный палец, но ему было все равно – что она, что королева Сиама.