Надписи, конечно, шокируют — если посмотреть на них «по-взрослому». Но так ли правомочен этот взгляд? Давно ли мы, «взрослые», перечитывали роман? И нет ли в откликах «детей», одолевших роман только что, своей, по свежим впечатлениям сермяжной правды?

Раньше я тоже дивился на эти отклики: юность жжет. На мой теперешний взгляд, все сложнее. Думаю, ценность этих высказываний интересом социологии не покрывается, и побуждают они к размышлениям не столько о молодежных умонастроениях, сколько о заряде провокативности, скрытом в самом романе.

Во-первых, никто не заставлял десятиклассников сюда приходить и устраивать конференции; наоборот, здешние жильцы с этой активностью пытались бороться. Так что одно лишь влечение к заветным ступеням уже говорит о многом.

Во-вторых, эти высказывания — непосредственные, что само по себе ценно, особенно сегодня, когда пресловутый «дефицит непосредственности» ощущается как общечеловеческая проблема. Здесь же, на стенах невзрачных петербургских лестниц, представлен документ беспримесного восприятия классического романа, жеваного-пережеваного посильными средствами нашей общей образованности и, как нам мнится, прожеванного целиком. Документ восприятия, не замутненного ни литературоведческими установками, ни кинематографом, ни даже уроками литературы с их заданной нормативностью (потому что как в школе проходят литературу, мы знаем: лучше б не знать).

И в-третьих. Не только восприятию, но и интерактивному пониманию романа с его непростой проблематикой эти надписи — памятник. Хотя и своеобразный. Весьма.

А что нас так сильно смущает? Мы тебя любим! Это? Так его все положительные герои любят. Молодые поклонники Раскольникова всего лишь присоединились к той группе поддержки, которая так ярко изображена в романе: мать, сестра (или родственников не считать?), Разумихин, Соня… — все они честные, порядочные люди, и Раскольников ими любим. Даже Порфирий Петрович по-своему сочувствует Раскольникову, — и более того, подыгрывает ему, представляя (см. Эпилог романа) в конечном итоге дело так, что с повинной-то пришел человек, ни в чем, оказывается, не подозреваемый. Сам! Свои заслуги по раскрытию преступления Порфирий Петрович благородно — и даже благотворительно — скрыл («вполне сдержал слово»).

Раскольников рассчитывал на двадцатку, а получил всего восемь лет, спасибо автору. Если бы не убийство двух человек и досадная раздражительность как следствие болезни, был бы он безукоризненно положительным героем. Он заступается за слабых, изобличает подлость. Он не позволяет себе дурных поступков (если не брать во внимание убийство двух женщин) и все делает исключительно по справедливости. Раскольников суперсправедлив. Он и на преступление идет из чувства справедливости — чтобы исправить погрешность этого мира. Родион! Ты лучший! Самый интересный герой! А что, разве не так? Заметим по ходу, что не доведи он свой замысел до конца, тогда бы и рассказывать о нем было бы нечего: герои, сугубо положительные, в литературном отношении скучны. А тут — самый интересный герой! И это правда.

Но для того чтобы судья уменьшил срок в два с половиной раза, этого мало. Требуется экстраординарная помощь автора, и вот необходимые сведения сообщаются о подсудимом. О них обычно забывают — эпилог вообще у читателя не в чести. Но что есть, то есть. Благодаря Разумихину обнаруживается, что в недавнем прошлом Раскольников, сам терпящий нужду, «почти содержал» своего чахоточного университетского товарища в течение полугода, а потом «ходил за оставшимся в живых старым и расслабленным отцом умершего товарища (который содержал и кормил своего отца своими трудами чуть не с тринадцатилетнего возраста), поместил наконец этого старика в больницу и, когда тот тоже умер, похоронил его». Родя, ты клёвый, правда я не дочитала до конца, но ты крут. А ведь эта, не дочитавшая до эпилога девушка еще не знает о настоящем подвиге Раскольникова. По свидетельству его бывшей хозяйки, «Раскольников во время пожара, ночью, вытащил из одной квартиры, уже загоревшейся, двух маленьких детей и был при этом обожжен». Настоящий герой! Среди наших знакомых много ли награжденных медалью «За отвагу на пожаре»? Живи Раскольников сейчас, мог бы быть одним из них.

Сдается мне, что Достоевский — возможно, невольно — сам уступает здесь ненавистной ему «арифметике». Характерно, что мимоходом. Но каков «мимоход»!.. Действительно, два трупа — двое спасенных. Это, конечно, не тождество. Уравнение — с одним неизвестным и некоторым числом параметров, значения которых в конце чуть-чуть подгоняются. Ответ известен: икс = 8 лет. («Кандалов он даже на себе не чувствовал», — к вящему удовлетворению читателя, сообщает между прочим писатель.)

Странно, что о подвиге Раскольникова мы узнаем только в Эпилоге. Тем более странно, что вообще о пожарах речь заходит несколько раз. Он, конечно, персонаж скромный, и не в его характере побуждать автора в основном корпусе текста вспоминать о том страшном пожаре, но дело тут не в личных качествах героя. Коль скоро сам он задумывался об «арифметике» («ясно как день, справедливо как арифметика»), коль скоро вслушивался в слова случайного постороннего («Одна смерть и сто жизней взамен — да ведь тут арифметика!»), как же он мог игнорировать такой убийственный «арифметический» аргумент в пользу своего предприятия? Ведь когда замышлял Алёну Ивановну грохнуть, «вошь», «ведьму», «никому не нужного человека», и еще в себе сомневался, он уже был спасителем двух детишек. «Право имел». Опять же: когда сверх плана второго человека убил и три дня потом бредил, почему-то успокоительная мысль о взаимозачете (при всей сомнительности ее, казалось бы, вполне естественная в его положении) не посетила ни разу ценителя арифметики — или забыл о тех спасенных? Понятно, что спасение детей на пожаре Достоевский, скорее всего, придумал, когда уже писал эпилог, — надо же было помочь хотя бы задним числом Раскольникову. Но для нас, воспринимающих роман как своего рода сформированную реальность, это не объяснение.

Хотя объяснение и этому можно найти. Преступление — особо продуманное, оно, согласно концепции, совершалось «по совести». И совесть Раскольникова не нуждалась в отбеливании. Она чиста. В этом парадокс «Преступления и наказания» — с преступлением вроде бы ясно все, но чем наказан герой? Тем-то, тем-то и тем-то. Чем угодно, но только не угрызениями совести. За час-другой до целования земли на Сенной площади и явкой с повинной Раскольников заявляет сестре: «То, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон: „преступление, преступление!“» Это говорит человек, решивший сдаться полиции. Немного раньше он просит мать молиться за него. А еще раньше — девочку Полю. Но никого он не попросил молиться за тех, кого убил топором.

Эта странная «бессовестность» часто смущает ученых интерпретаторов романа, желающих определенности по части морали, — им хочется верить, что где-то там, за пределами текста, Раскольников наконец раскается. Однако обещанное в конце эпилога духовное возрождение героя связано вовсе не с этим. Там о другом — о возвращении к людям, о будущей жизни и чувственном переживании полноты бытия. Библейские просторы. Восторг. Катарсис. Или почти катарсис. А бабке поделом!..

Вот об этом не будем.

Проехали.

Но непосредственный читатель не знает, что проехали и что не будем. И он прав. «Бабке поделом». Никто в романе не пожалел старуху. И что делать нам, читателям, с этим? — ведь признаемся, нам ее тоже не жалко.

Так что вот. Даже на каторге Раскольников винит себя лишь в том, что не сумел отвечать высоким требованиям своей теории — оказался не тем человеком, слабаком. Вот в этом его вина и жизненная неудача. Не умеешь, не берись, надо было косой… Привет от Наполеона. С его позиций заявлено. Чтобы косой, надо по теории как раз Наполеоном быть, а это не прерогатива Раскольникова.

Туповато, конечно, но только на первый взгляд: Раскольников Р. Р. — профессиональный killer. Вставим слово «несостоявшийся», нарушив почти стихотворный размер (а если ударение в последнем слове перенести — заметили? — тут же рифма еще!..). Для киллера самое важное что? Крови не бояться? Бить метко? Нет: киллер не должен рефлексировать по поводу печальной участи своих жертв. Этому важному требованию Раскольников отвечает на все сто. При его-то склонности вообще к рефлексии. Но в том и беда, что склонен. Нервы, нервы подводят! Были бы крепкие нервы, и кто знает — может, понравилось бы. А почему должно не понравиться, если теория, подтверждаясь, требует развития — при крепких нервах-то? Это ж логично. Примеров тьма. Да и как иначе — сделать столь решительный шаг, а потом взять и остановиться?

И что до совести. На самом деле Раскольников — совестливый человек, даже сильно совестливый, но совестливый парадоксально: верит в преступление по совести, на которое способна и право имеет сильная личность, — стало быть, если по совести, то и совесть в этом случае ни при чем. Но становится совестно — если ошибешься в себе, что и произошло с Раскольниковым: «…я и первого шага не выдержал, потому что я — подлец!» Так и хочется успокоить, поддержать человека — ну по-человечески как-то. Крепитесь, Родион Романович! Возразить задушевно. Жизнь, это свято, Родя. Порадовать тем, что герой романа о себе не знает еще. Ты вечно живой.

Родя, я с тобой. Так и Соня с ним. Она за ним в Сибирь отправилась. И мы ее за это уважаем. И сестра с Разумихиным, молодожены, в будущем хотят податься на восток — поближе к нему. Хорошие люди «с ним», надо же!.. А нам нельзя?

Родя, тебя осудили, но не поняли. Чистая правда. И мы о том же.

Перечитывая надписи эти, испытывал что-то вроде дежавю. Словно где-то уже было или могло быть похожее. Тут и думать не надо где: в романе — где же еще? Чьи-то неожиданные голоса, реплики неопознанных персонажей, выкрики из толпы, выплески шума. От знаменитого «Ты убивец» (человек «из-под земли», напугавший Раскольникова) до «Сохрани тебя Бог!» (нищая, получившая в последней главе пятак — «для курьеза»).

На стенах лестниц обоих «домов Раскольникова» достаточно издевательских изречений, с приколами. Читаешь, и вспоминается герой на Сенной площади: он землю целует, а народ смеется. «Ишь нахлестался!» — «Парнишка еще молодой!» — «Из благородных!» — «Ноне их не разберешь…» И конечно — комментарий на тему «в Иерусалим едет»: «…столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает». (Между прочим, единственное место в романе, где название города употреблено в полной форме.) Публика притом не знает, что перед нею убийца.

«Все эти отклики и разговоры сдерживали Раскольникова, и слова „я убил“, может быть готовившиеся слететь у него с языка, замерли в нем».

А если бы не замерли? Если бы сказал он: «Я убил»? И стояли бы вокруг наши десятиклассники?

Тут же посыпалось бы на него:

— Ты супер перец! — Рады за тебя, что ты все-таки нашел себя! — По себе людей не судят, козёл. — А бабке поделом!

И т. д. и т. п. И все ведь правы по-своему.

Вот так стоишь на черной лестнице доходного дома и словно сам попадаешь в роман — со своим временем.