Будущие академики подтягивались в Петербург — о прибытии каждого Блюментрост докладывал Екатерине. С приездом долгожданных знаменитостей — математика Германа и физика Бильфингера (равно как и философа, впрочем) — число новоприбывших достигло числа пальцев на одной руке, и публичная аудиенция могла бы уже состояться, кабы не Успенский пост, самый строгий после Великого. Приехавшие ученые были преимущественно идеалистами, притом тяготели к агностицизму и менее всего сочувствовали православию, но Екатерина здешние традиции чтила. К тому же продолжался траур по Петру, а это предполагало сдержанность. В своих пределах. Что же это за аудиенция без царского угощения?
Иными словами, академикам хватило времени освоиться и проникнуться к принимающей стороне благодарностью, покамест не изреченной, но ищущей выражения в речах и жестах.
Сразу же после поста — 15 августа 1725 года, в день Успения Пресвятой Богородицы, Екатерина принимала ученых в Летнем дворце.
Нет, не эта дата считается днем рождения Академии. Но это начало, а мы питаем к началам повышенный интерес. Есть в них особая красота. Вот и заграница в формате «Лейпцигских ученых ведомостей» оценила событие — были по горячим следам напечатаны известия из Петербурга, послужившие источником для соображений поздним историкам.
Первая часть программы — небольшая экскурсия по Летнему саду, ее провел Блюментрост. Показал статуи, фонтаны и всякие гидравлические штуковины. Неизгладимое впечатление произвел на гостей знаменитый Грот, и в первую очередь — помещенная в нем Венера, — да-да, та самая Венера Таврическая, которая, впрочем, еще не была Таврической, потому что и Таврический сад, в котором ей придется позже стоять, — это тоже, понятное дело, из поздней истории.
За дефицитом подробностей жанровые картинки нам рисует, как обычно, воображение. Проще всего представить напудренные парики, — вот, наверное, и князь Меншиков был в парике (и с орденской лентой), когда он внезапно появился на аллее — сам познакомился и представил сына как будущего слушателя ученых докладов. Блюментрост нам видится с тростью и чуть-чуть прихрамывающим, но это чистой воды фантазия, обусловленная фамилией лейб-медика. А что, помимо Венеры, должно было вызвать восторг? Не раковины ли Индийского океана, которые сплошь покрывали стены Грота? Кажется, Гольдбах, путешественник и неутомимый коллекционер впечатлений, должен был бы это обязательно оценить. Или водозаборная башня — с колесом, вращаемым пятью лошадьми на том берегу Фонтанки, — для фонтанов, конечно. Якоб Герман, механик, уже опубликовал трактат «о силах и движениях твердых тел и жидкостей» — так что гидравлика этого сада из области его интересов. А на это уже не хватает нашей фантазии: водяные оргáны, умеющие издавать соловьиные трели — как бы то поют рукотворные соловьи, удивительно похожие на живых. Что касается живых птиц, тысячи их — в грандиозном птичнике! Нетрудно представить живого тюленя. Четыре года назад его наблюдал Берхгольц — купающимся в фонтане, о чем и написал в своем дневнике. Кажется, это тот самый тюлень, которого доведется препарировать анатому Дювернуа (только вчера ему было послано приглашение на должность анатома в Академии). Да что тюлень! Дювернуа посчастливится препарировать слона, — о строении слона он прочтет несколько докладов! Никто из европейских анатомов даже мечтать о таком не мог — изучать внутренности слона, его необыкновенные печень и легкие!.. Только в Петербурге, и нигде больше!.. Ну не имел обыкновения персидский шах отправлять слонов в иные столицы!
Слон… Коль скоро о слонах заговорили, тут совсем рядом — на Царицыном лугу (на будущем Марсовом поле) расположен бывший слоновник. В нем почти что размером с хорошего слона одно время хранился знаменитый Готторпский глобус.
Парк науки какой-то, честное слово…
Полагаю, у наших экскурсантов было много вопросов. Окажись я на их месте, обязательно поинтересовался бы предназначением Косого канала (он же Косой Дементьевский — по фамилии подрядчика). 750 метров длиной, этот канал зачем-то был прокопан наискось от Невы до Фонтанки (сейчас на его месте улица Оружейника Федорова), зачем-то тянулся к Летнему саду. То есть это зачем-то, в принципе, известно зачем: для питания тех же фонтанов. Но как? Как он должен был питать фонтаны? По какому принципу?
Вероятно, у Петра был какой-то инженерный замысел, связанный с этим удивительным каналом. Сам ли он до чего-то додумался, или кто-то внушил ему какую-то мысль, но идея оказалась не вполне удачной. Для фонтанов Косой канал был бесполезным (так же как и для гипотетической водяной машины, если бы таковая, как допускают некоторые, создавалась для Литейного двора). В общем, никто не понимает, на какие течения и потоки надеялся Петр, ожидая подачи невской воды на необходимую высоту (это до водозаборной башни еще и до Лиговского канала, что понесет воду с Дудергофских высот).
У меня есть одна гипотеза, я на ней не настаиваю. Даже думаю, что, скорее всего, не прав. Но есть оно, подозрение. Мне кажется, в этой истории с Косым каналом замешан перпетуум-мобиле. Возможность вечного двигателя Петра действительно беспокоила. Да вот и упомянутый Орфиреус, как замечает Н. И. Невская, искал с российским императором через посредников контакт. И это после того, как наделенный большими полномочиями Шумахер не проявил никакого интереса к «изобретению» самовращающегося колеса. Больше того, Петр в 1725 году собирался за границу и хотел встретиться с Орфиреусом самолично — но умер. Исключительно ли механизм Орфиреуса интересовал Петра Великого, или у него были собственные идеи — ну вроде того, как поднимать воду силой той же самой воды? И не есть ли Косой канал, который все признают «загадочным», неудачная попытка осуществить подобную идею?
Заметим, невозможность вечного двигателя еще не была доказана.
Вряд ли лейб-медика Блюментроста занимали технические особенности гидравлического преобразователя, каковым быть мог бы канал, снабженный каким-то неведомым оборудованием, но среди тех экскурсантов находился по крайней мере один, кого проблема вечного двигателя, похоже, действительно интересовала. Это — Христиан Мартини, профессор по кафедре физики, ученый, согласно Пекарскому, сомнительной репутации. Согласно Пекарскому, на первом же, еще неофициальном собрании Академии, последовавшем вскоре после высочайшей аудиенции, Мартини сделал оптимистическое заявление, касающееся перпетуум-мобиле (заметим, что в «Летописи РАН» это заседание не отмечено).
Но не будем отвлекаться. Наши герои продолжают знакомиться с достопримечательностями Летнего сада. Камер-президент барон Лёвенвольде приглашает их во дворец: ее величество благоволит принять академиков.
«Государыня стояла у стола, окруженная Цесаревнами Анной Петровною и Елисаветою Петровною, герцогом голштинским и многими сановниками. За приличным поклоном академиков последовали две речи, свободно произнесенные в виде импровизации».
Это цитата из анонимного исторического очерка, опубликованного в первом томе «Ученых записок Императорской Академии наук по I и III Отделениям» за 1853 год — через 128 лет после события.
На этот источник ссылается известный современный историк, один из лучших знатоков Петровской эпохи, в небольшом сюжете, которому он придумал название — «Как царственная кухарка Академию открывала». Вот им изображенная картина: «Неграмотная кухарка, сидевшая на троне, ни слова не понимала по-латыни, но согласно кивала головой».
Петербург, петровское время! — о, как всем нам хочется мифотворствовать, — велик, велик соблазн предпочитать яркие краски!
Дело в том, что Герман, как отмечено в тех «Ученых записках», свою речь произносил по-французски, а Блюментрост ее переводил Екатерине, иначе и быть не могло, и вовсе не сидела императрица дура дурой. «Затем последовала речь Бильфингера на немецком языке: Блюментрост не переводил ея, потому что Императрица знала по-немецки». Получается, никаких проблем с пониманием не возникало — кивала ли или не кивала государыня головой. А латынь тут вообще ни при чем. Все было даже очень непринужденно. Единственное, Бильфингер, в силу своего темперамента, сверх меры жестикулировал и слишком взволнованно возвышал голос, когда говорил о Петре Великом, но если в том и была чрезмерность, эту простительную неловкость заметил один Блюментрост, поспешивший о ней сообщить как о колоритной детали в своей корреспонденции в Лейпциг. Всем, всем хочется красок!
А ведь «царственная кухарка» могла и не связываться с Академией.
После смерти Петра, казалось, на планах создания Академии можно было поставить жирный крест. Все зависело от Екатерины. Надо ей это? Однако на осторожный запрос Блюментроста касательно организации Академии всевластная вдова уверенно приказала ему «удвоить усилия».
Своим послам в Берлине и Париже она велела написать ободрительные письма ученым, заключившим контракт, — дабы «без сумнения следовали сюды». Им было обещано «особливое наше призрение».
И это не пустые слова, — еще до прибытия ученых в Петербург Екатерина обеспокоилась их бытом и дала на этот счет ряд указаний. Это она предоставила Академии просторный дом, отобранный в казну у Шафирова, и дворец покойной царицы Прасковьи Федоровны, повелев ускорить их ремонт и отделку. Это она торопила с достройкой здания Кунсткамеры и библиотеки. Почту для Академии она сделала бесплатной.
Думается, не только чувство долга перед упокоившимся великим супругом, но и неподдельное увлечение его смелым проектом побуждало Екатерину к участию в оном. Допустим, распорядиться о производстве прозрачных сосудов на стекольном заводе для Кунсткамеры и всяких там трубочек и пузырьков она могла по всепокорнейшей просьбе Блюментроста, но, чтобы заказали мундиры для четырех ею же определенных в Кунсткамеру гребцов (а как еще доберешься туда без лодочников?), она была способна распорядиться по своему разумению. И уж тем более никто бы ей не решился подсказывать передачу опять же в Кунсткамеру чучела любимого зеленого попугая с далеких солнечных Гавайев…
Да, это тот самый попка-дурак, который, если верить историческому анекдоту, выдал царскому денщику секретный замысел Персидского похода, посвящены в который были Петром только два человека — Екатерина и Меншиков.
Чучела лошади Петра, знаменитой Лизетты, отличившейся под Полтавой (на самом деле то был жеребец), и двух царских собак (одну из них, представьте, звали Тиран) доставят в Кунсткамеру лишь в 1741 году, но, раз мы о чучелах, было там и не такое — там и людей тоже были… эти самые… воспроизведения объемного изображения. Только об этом потом, не сейчас.
Хотя почему же.
Тоже пример.
После смерти «великана»-француза Николя Буржуа, семь лет у Петра прослужившего благодаря своему росту 2 метра 27 сантиметров, его «статуя» из натуральной кожи (помимо отдельно приготовленного скелета, а также препаратов некоторых органов) была произведена для Кунсткамеры. Но не без проблем. Дело в том, что Шумахер, сделав заказ скорняку Еншау на выделку кожи, не оформил сделку контрактом. Скорняк Еншау не возвращал больше года кожу «великана», воспользовавшись кончиной Петра, — так вот, почти сюрреалистическую ситуацию пришлось разруливать Екатерине. Она решила финансовый спор.
Куда проще с другой получилось кожей — рыбьей. Тут на Балтике проживали рукоделицы, способные кожицей не то салаки, не то кильки вышивать всякие красивости, ну прямо как золотом. Такую подушку Екатерина, знавшая сама толк в шитье, уже без каких-либо проблем, повелела передать туда же — в Кунсткамеру.
Это Петру II будут по барабану начинания его великого деда. Екатерину, вдову, мужнины дела весьма беспокоили.
Так что в тот праздничный день в Летнем дворце что-либо изображать из себя никакой необходимости у нее не было. Пускай и в доступном ей переводе, но «Всеподданейшую благодарность» красноречивого Якоба Германа за «царские милости… изливаемые на составляющих Академии» она, естественно, поняла и оценила. На понятном ей немецком «царственная кухарка» из уст знаменитого Георга Бернгарда Бильфингера слышала, между прочим, такое:
— «Высочайшая милость Вашего Императорского Величества доставляет нам, всеподданнейшим рабам Вашим, счастие — с униженнейшим благоговением повернуться к стопам Вашего Величества и засвидетельствовать, что мы признаем всемилостивейшее воззвание Ваше за глас Божий, которому богоугодно было привести нас в эту страну — служить, под достославнейшим Вашим правлением, бесчисленному народу распространением и умножением наук. Мы считаем для себя высочайшим счастием служить орудием, которое Богу и Вашему Величеству угодно избрать на то, чтобы трудиться над делом, которое неминуемо будет преуспевать к неистощимой пользе и вечной славе Вашего благословенного царствования».
Можно ли допустить, чтобы этакое осталось неуслышанным, невоспринятым?
Если кто и мог пропустить эти речи мимо ушей, только один человек — Иоганн Петер Коль, и не потому, что сам получил кафедру красноречия (ну и церковной истории), а потому, что впервые увидел юную принцессу Елизавету Петровну (об этом аспекте их отношений мы попозже чуть-чуть).
А вот Бильфингер о Петре Первом (это когда, слегка возбудившись, он позволил себе модулировать голос):
— «Всему свету известно, что там действует перст Божий, где зиждет великий государь Петр — вечно памятное имя, которого я не могу произнесть без волнения и которое всякий внимает с благоговением — и где довершает Богом ему дарованная преемница престола. Вашему Императорскому Величеству Богом предоставлено — через насаждение наук сделать понятным для ваших народов, чтó сделано безсмертным Императором Петром, и отличить его героическия деяния от подвигов всех героев древнего мира. От сих остается только слава, но не польза, а от дел великого Императора Петра, посредством сего учреждения Вашего Императорского Величества, останутся вечно не только имя и слава, но и плоды, и повесть о его деяниях найдет себе подтверждение в последствиях и пользе, какие перейдут на потомство».
Лесть — она, конечно, всегда лесть, но ведь и слова пророческие — не так разве?