Вот сижу изучаю протокол № 050140. Слепой экземпляр, через дрянную копирку — не разобрать ничего.

«Дежурный инспектор… (неразборчиво)…принял на вытрезвление… (неразборчиво, хотя известно кого: меня)…доставленного… (ничего не понять)…одетого…» и т. п.

«Место работы…» Разобрал: «…нигде не работает».

В корень глядят. А то: «Над чем вы работаете?» Щеки надуешь: «Над романом… Над пьесой…»

Когда-то я написал сочинение с характерным названием «Закрытие темы. Рассказ протрезвевшего». Действие происходит на Сенной, в самом что ни на есть инфернальном уголке Петербурга. Вспоминая «вчерашний день», герой прощается с иллюзиями и обретает некое новое знание. Ну и ладно — обрел. Короче, мой «Рассказ протрезвевшего» попал в сборник петербургских рассказов. И была этого сборника презентация.

«Презентация» — мы так назвали, гости-авторы, а на самом деле беседа-ужин была за столом у преклонных лет хлебосольной хозяйки, вся долгая жизнь которой связана с петербургской литературой. О встречах с Зощенко слушали и Ахматовой.

Ангел ли я? Ни в коем случае. Бывает всякое. Но на этот раз если и было от чего захмелеть, только от количества впечатлений.

Итак, иду по той самой Сенной, размышляя о Зощенко, никому не мешаю, никого не трогаю, ем шаверму, а у них рейд — на тех, кто шаверму ест, — останавливают, требуют показать документы. Настроение благодушное, отшучиваться стал. А паспорт дома. (И дом рядом.) Ну не ношу я паспорт, потерять боюсь. Посадили в «воронок», повезли. Вот оно, значит, как. Почему бы и нет — новые впечатления. Еду, с милиционером беседую. «Куда везете-то?» — «На Галерную». — «А! Знаю, во дворе». — «Что, бывали уже?» — «Нет, там диспансер туберкулезный, у меня жена на учете стояла». Мимо института родного еду, раньше ЛИАП назывался. «Здесь, — вспоминаю, — дружинниками когда-то ходили. А теперь вот сам доставляемый». Милиционер, вижу, мне сочувствует. Ну что ж. Разговор о превратностях судьбы.

Я просто уверен был, что отпустят.

Стол. Все в форме, одна в белом халате. Опять документы требуют. Вспомнил, что у меня книга в сумке — моя, там же фотография на задней обложке. Достаю — вот, мол, мой документ: «Похож?» — Фельдшерица в белом халате «похож» отвечает — вполне миролюбиво, приветливо даже. И читает, чтó рядом с фотографией обо мне напечатано: «Сочинитель, бегущий абсурда, а куда убежишь, когда действительность всюду?»

Убегать от действительности у меня и мысли не было. Лишь спросил: «Так мне можно идти?» Или нет: подарю-ка с автографом… Куда там! Требуют раздеться до трусов.

Потом жена, святой человек, спрашивала: «А зачем разделся?»

Вот и я удивился: «А зачем?»

Мне так ловко объяснили «зачем», что одежда сама пала. Стою в трусах, в животе еще боль от точечного удара не прошла, а от меня уже часы отбирают.

Ведут по коридорчику в комнату с топчанами. Но пока туда пропускали другого бедолагу, я воспользовался заминкой и раз — обратно — к фельдшерице: как же так? я же трезвый! вы что, не видите?..

Мне казалась, поймет, разберется.

Смешно. Вот и Владимир Рекшан, автор бестселлеров и анонимный алкоголик, сам когда-то прославившийся неудачным, но дерзким побегом из медвытрезвителя [да, да, это он], мне теперь говорит: «Если писатель, так сразу и книгу совать? Ну и что, что писатель? А если столяр, тогда что — рубанок достал бы?»

Он прав.

«Но я же трезвый, вы посмотрите…» — Тих, смирен, удручен непониманием.

А она:

«Да сделайте с ним что-нибудь!»

И делают со мной следующее. Хватают сзади меня — за горло — и со словами «не с такими справлялись» начинают ни много ни мало душить.

Да так, что кажется, сейчас шея сломается.

Слышу только: «Осторожно, убьешь!» — и теряю сознание.

Это меня и спасло, как теперь знатоки объясняют. Такой фронт работы был впереди… если представить.

В общем, подвел я их. Ручки вниз, и кувырк мертвяком. Дескать, теперь ваши проблемы.

Первый раз в жизни сознание потерял.

Есть, знаете ли, такая сонная артерия. На которую если нажать посильнее…

Ну вот. На какое-то мгновение очнулся, когда за ноги по коридору волокли, и только слово «укол» услышал. Потом мне уже сосед по койке сказал: «Тебе укол сделали». — «Какой?» — «Откуда ж я знаю какой…» Значит, боялись, что коньки откинул.

Сколько без сознания был, знать не знаю, и как к жизни вернулся, не помню — то есть как на ноги встал. Застаю себя уже стоящим перед решетчатой дверью и слышащим за спиной: «Брось, бесполезно, только хуже сделаешь», — оглянулся, а на койке лежит весь татуированный (и трезвый, кстати), в трусах, как и я, человек и глядит на меня с нескрываемым состраданием. И я понимаю, что прервал только что яростный свой монолог — в тот коридор обращенный. И что жив. И унижен. И как заводной.

Лег. Встал. Лег. Встал. Пересчитал койки зачем-то: 20. Занято 8. Может быть, недобор? Слово «план» пришло на ум, а голова светлая-светлая.

Ясность мысли необыкновенная. Только притупился инстинкт самосохранения, бывает же такое.

«Наши» смотрят на меня как на самоубийцу, когда кто-нибудь из сильных места сего нет-нет и появится в коридорчике (там, кажется, дверь в туалет?), а я ему тут же о прерогативах своих!.. о произволе полиции!.. Но похоже, дважды не казнят. И потом, самоубийца — это ведь тот, кто туда, а я — я оттуда, с нездешним огнем в глазах и ощущением послевкусия небытия в воспаленной гортани: не запугаете, я уже там побывал!

Сейчас смешно вспоминать — этакая смесь Пьера Безухова с Хлестаковым. Помните, Пьер во французском плену: «Поймали меня, заперли меня… Кого меня?.. Меня — мою бессмертную душу! Ха-ха-ха!» (только я не смеялся). — А с другой стороны: «Я два года изучал юриспруденцию!» (блеф, конечно) или «Мои пьесы по всей России идут!» (преувеличение) — это уже от Гоголя. И от бессилия.

У фельдшерицы «экспертизы» потребовал. «У нас нет экспертизы. Зачем экспертиза? И не надо возмущаться, вы же интеллигентный человек». Вот оно как: интеллигентный человек — это они ко мне в сумку залезли, пропуск на радио нашли, просроченный, о котором забыл давно, визитки нашли… А может, книжку читают… «Рассказ протрезвевшего»…

А если б не пропуск и не визитки?.. Если б рубанок?!

Прошу домой позвонить, успокоить.

Да они бы меня и выпустили от греха подальше, так ведь надо же форму соблюсти… или ждут, что сам успокоюсь?

Полежал еще немного на койке. Встал. «Ну хватит ломать комедию, выпускайте!» — «Сейчас выпустим. Жена пришла». — Как — жена? Откуда жена?

Жену пригласили?!!

Ведут в какую-то каморку, где вещи мои лежат. «Одевайтесь». (И все — на «вы».) Зачем-то дверь снаружи заперли. Я оделся, а когда брюки на себе почувствовал, решимость моя утроилась: в дверь кулаком барабаню. Открывают — тут уж я ворвался, одетый, туда, где вся их «комиссия» сидит, и давай обличать: за что взяли? чем не понравился?.. — опять приступ ярости (жена мне потом в укор поставила, что не поцеловал ее, мол, здравствуй). «Это ты, ты меня душил!» — кричу, пальцем тыча. И про то, что сознание потерял, и про укол… «Какой укол? Мы не делали никакого укола…» А фельдшерицы-то и нет — спряталась. Я кричу на них, обвиняю, тут и этот (или другой?) стал тоже кричать — на меня, с угрозами. Вдруг жена моя как топнет ногой: «Молчаааать! Всем молчать!» Тут мы замолчали. «Сядь на диван!» Сел, молчу. «Вон он ведь вас как боится…» (а сам-то, сам? — не присмирел, что ли?). Вижу, разглядывают меня с любопытством, старлей протокол нехотя составляет. Часы возвращают. «Пили сегодня?» Хороший вопрос. Три часа продержать в вытрезвителе, чтобы спросить, пил или нет!.. Протокол подписать отказался. Жена подписала. Забрали меня в 21:40, выпустили в час ночи.

Все теперь говорят: повезло, еще как повезло. Мог бы там и остаться. Спрашивают: чем душили — рукой или дубинкой? Чем, чем! Какая разница чем!.. А если бы я за руки душителя схватил, будь половчее, что бы тогда? Сопротивление при исполнении?.. нет?

Спрашивают, почему не откупился, когда меня брали на Сенной, раз деньги были. Не знаю почему. Просто в голову не пришло. А что, разве надо платить, когда требуют документы? — «Ну ты прямо как маленький. А деньги вернули?» — Вернули.

Вот и деньги вернули, 200 рублей. Грех жаловаться. И синяков нет снаружи. Только в горле как будто синяк — больно глотать, и больно есть, и что хуже всего — больно смеяться.