Недалеко от нашего дома, на той стороне Фонтанки, в доме, где встретились Пушкин и Анна Керн, за кирпичной стеной, вдоль которой тянулся проход к колхозному рынку, одно время работал пункт приема макулатуры. Часто я видел, как жители окрестных домов подтягиваются сюда с пачками газет и журналов, перевязанными тесемками. Здесь не просто принимали «отходы потребления бумаги» по две копейки за килограмм, но за эти отходы весом в 20 килограммов, помимо 40 копеек, давали сдатчику, и это главное, документ на право приобретения (точнее, покупки) определенной, заранее объявленной книги, например «Пармской обители» Стендаля.

Документ был, собственно, абонементом. К нему прилагались непочтовые марки.

Каждую марку украшало слово «СОЮЗГЛАВВТОРРЕСУРСЫ». Поскольку такое длинное наименование не умещалось в одной строке, приходилось разбивать на две: «СОЮЗГЛАВ-/ВТОРРЕСУРСЫ». Так назывался главк, занятый сбором (что следует из названия) вторичных ресурсов, причем во всесоюзном масштабе, но по данной, книжной программе — первое время лишь в десяти городах: Москве, Ленинграде, Киеве и других.

Стоимость марки выражалась в единицах веса, а именно килограммах, или, как сказано, «кг макулатуры». Марки имели следующий номинал: 1,3, 5, 10 (кг макулатуры).

Декларированная цель кампании — спасение леса.

Вот читаю на последней странице «Рассказов» Шукшина (1979 г., тираж 1 200 000, — да, это не опечатка, миллион двести тысяч) типичное для книг «макулатурной серии» обращение:

«Уважаемые товарищи!

Чтобы сохранить лесные богатства нашей страны, с 1974 года организован сбор макулатуры в обмен на художественную литературу, для чего расширен выпуск популярных книг отечественных и зарубежных авторов.

Сбор и сдача вторичного сырья — важное государственное дело. Ведь 60 кг макулатуры сохраняют от вырубки одно дерево, которое вырастает в течение 50–60 лет».

Далее следует призыв «активно содействовать заготовительным организациям в сборе макулатуры».

«Королева Марго» в 1974 году вышла тиражом 500 тысяч, книга была успешно распродана по макулатурным абонементам. Сочинения Козьмы Пруткова через год потянули уже на миллион. Потом случались тиражи и по три миллиона. И даже больше.

Сомнительно, чтобы главк «СОЮЗГЛАВВТОРРЕСУРСЫ» ставил себе целью утолить книжный голод жителей хотя бы крупных городов, — это, скорее, по профилю иных ведомств. Так или иначе, макулатурная кампания только взвинтила ажиотажный спрос на книги. А тут и абонементов стало не хватать. Невероятно, но это так: сколь бы ни были колоссальны обещанные тиражи, число желающих сдать макулатуру на книги превышало все мыслимые пределы. Характерная ситуация. Привозит человек тележку газет и журналов, а ему говорят: абонементы закончились, идите домой, — и везет человек макулатуру обратно, чтобы снова с нею прийти, но теперь непременно к открытию приемного пункта.

Между прочим, в числе других макулатурных изданий было и такое — «Пушкин в Михайловском» Ивана Новикова; там поэт в одной из глав дарил Анне Керн стихотворение «Я помню чудное мгновение» и упоминался в той же главе соответствующий запечатленному мгновению «вечер у Олениных», проведенный Пушкиным как раз в этом самом доме, во дворе которого теперь сдавали макулатуру за книгу о Пушкине, в которой поэт, стало быть, дарил Анне Керн стихотворение и упоминался «вечер у Олениных» в доме, где теперь сдавали макулатуру за книгу, где Пушкин… дарил… ну и т. д. Не странно ли это? «Душа», которая «переживет и тленья убежит», действительно, тут получается, на наших глазах «переживает» — не то чтобы «в заветной лире», но в какой-то причудливой гротескной рекурсии, и не то чтобы «прах», но вторсырье, собранное по народной любви к поэту… Каково? Впрочем, тираж этой книги о Пушкине был по макулатурным меркам ничтожным почти — всего 150 тысяч.

А романы Дрюона о французских королях в четырех томах (80 кг за все) выходили тиражом четыре миллиона.

Как бы это пообразнее представить…

Вот я и прикидываю, сколько надо вагонов, чтобы перевезти всю собранную за дрюоновские талоны макулатуру, если за среднюю расчетную величину ее объемного веса (плотности), согласно нормативам, возьмем 0,53 т/м³.

По моим прикидкам, требуется около семи тысяч вагонов (точный расчет мой таков: 6988 крытых товарных вагонов распространенной тогда модели 11-066 с загрузкой до уровня люка). Ничего себе! А сколько железнодорожных составов, сами считайте. (Или представим себе хранилище в виде куба с гранью в 85 метров, доверху заполненное макулатурой, — и это только в пользу возможности — дозволения, иными словами — купить «Проклятых королей» Дрюона!)

(В расчетах, кому интересно, я исхожу из того, что четырехполосная газета формата А2 весит 20 граммов; по идее, надо бы положить 22 грамма, но знатоки утверждают, что тогда экономили на бумаге.)

Рекорд тиража по макулатурным абонементам — 5 000 000, пять миллионов! — у романа Дюма «Две Дианы»: издательство «Правда», год 1990-й. К этому времени то же издательство завершало печатать двухтомник Лермонтова — без всяких талонов, но по предварительной подписке, проведенной без ограничения до полного удовлетворения спроса. Спрос удовлетворился при фантастическом сверхтираже 14 000 000! (Восклицательный знак в данном случае означает не факториал, но неподдельное изумление автора!..) В магазине «Подписные издания» на Литейном проспекте на втором этаже левый зал предоставлен был целиком для оформления безлимитной подписки, — несколько очередей сразу стояли каждая в свое окошечко, а там оформляли абонементы по предъявлении паспорта, не знаю, взимался ли залог, но штамп в паспорт точно не ставили.

А еще раньше, в 1985 году, — считайте, с этого и началась перестройка, — издательство «Художественная литература» решило накормить читателей трехтомным Пушкиным (сколько подпишется!) до полного удовлетворения, — оно наступило при тираже 10 700 000. Печатался трехтомник в Финляндии, железнодорожные составы шли в двух направлениях: туда — сосновый лес, оттуда — Пушкин из леса.

Мне напоминают, о чем совершенно забыл, но да, ведь было и такое: лотерея макулатурных талонов. Это где-то около 1982-го. Желающих сдать вторсырье на заявленные книги оказалось больше, чем самих книг. За невозможностью гарантировать приобретение конкретной книги придумали объявлять сразу о пяти готовящихся к печати книгах, — на каждую выделялся талон, обеспеченный четырьмя килограммами макулатуры, так что, сдав те же 20 килограммов, клиент гарантированно получал книгу, но какую конкретно из тех пяти, он знать заранее не мог — тут была лотерея. Сложная система. От нее быстро отказались.

Что сдавали? Преимущественно газеты. Но и журналы, конечно, — например, «Работницу», «Здоровье», «Экран», «Крокодил». Члены партии — «Коммунист», их обязывали на него подписываться (а что будто бы нельзя такое в макулатуру было сдавать, это сказки, — куда же еще, как не в макулатуру?).

Это картон обычно не принимали. А «Коммунист» — за милую душу. Он толстый был, тяжелый и выходил часто — в пересчете на один месяц полтора номера было. Так что, если шел по улице человек с перевязанным бечевкой комплектом серовато-синеватых журналов, можно было не сомневаться, куда он идет: за талонами на популярную книгу в пункт сбора вторсырья.

Литературные журналы тоже были толстые, и их тоже сдавали. Эти так и называли — «толстые журналы». Некоторые романы вынимались — чаще всего из «Иностранной литературы» — и переплетались в мастерских, имевшихся в городе. Остальное — макулатура.

Редкие несознательные граждане, мало заботящиеся о том, какой они урон наносят государству, жульничали — например, увеличивали вес газет по методу частичного увлажнения. А некоторые слишком сознательные несли сдавать антиквариат. От прижизненного Чехова до комплектов «Журнала автобронетанковых войск». Поэтому в пунктах приема работали люди, хорошо разбиравшиеся в макулатуре, — да и странно было бы, если бы туда попадали иные.

Эпоха макулатурных абонементов длилась 17 лет. За это время в рамках макулатурной кампании было издано более ста книг, практически все гигантскими тиражами. Общий тираж макулатурной серии — около 200 миллионов. Нет, не в силах прекратить расчеты!.. Смотрите. Если всю — ради приобретения дефицитных книг сданную тогда макулатуру перевести в эквивалентную по общему весу газетную массу формата А2 («Правда», «Известия» и т. п.) и представить склеенную полоса к полосе шириной в одну газетную полосу ленту, то ею можно будет обернуть экватор примерно 5000 раз или протянуть ее к Луне и обратно 250 раз, когда Луна в апогее!

Да что Луна! Невский, Невский… Если Невский проспект весь — от Адмиралтейства до Александро-Невской лавры — загрузить этой спрессованной макулатурой, уровень ее достигнет 150 метров! А если загрузить широкую Дворцовую площадь — макулатурная глыба во всю ее ширину вырастет высотой в 480 метров, что будет выше башни Газпрома!

Эра тотального дефицита закончилась вместе с 1991 годом. Государство перестало влиять на ценообразование, все, включая книги, сильно подорожало и стало отвечать спросу, теперь уже невысокому из-за отсутствия у населения денег. «Унесенные ветром», недопроданные по макулатурным талонам (что осталось от двухмиллионного тиража), уходили по «коммерческой» цене; более в талонах никто не нуждался.

Макулатуру продолжали собирать и после, но уже за деньги, за мелочь — теперь приемщики принимали даже картон (абонементы категорически за картон не давали). Читающая публика в пункты сбора вторсырья более не заглядывала. Макулатурой промышляли теперь малоимущие граждане, чаще бомжи, которых становилось все больше и больше.

Как-то раз, где-то на рубеже тысячелетий, за разговором об «уходящей натуре», забрели мы с поэтом Геннадием Григорьевым в один двор на Гороховой — был он весь макулатурой завален. Посреди этого макулатурного изобилия стояло какое-то древнее механическое устройство с колесом и рычагами, и на нем работали двое. Вернее, так: один управлял этим устройством, а другой ему ассистировал. Что-то вроде пресса для бумаги — на выходе получалась пачка-брикет. Но вот в чем заключалась работа ассистента. Он брал книгу из кучи (там было много книг), ловким движением отрывал переплет, отбрасывал его в сторону, а блок книжных страниц выкладывал на ящик перед оператором этого фантастического станка. Тот нагружал бумагой машину, что-то крутил, на что-то жал, вынимал брикет, исправлял что-то. А этот отрывал и отрывал переплет за переплетом, один за другим — с какой-то пугающей методичностью. Работа его заключалась лишь в этом. Мы молча стояли. Они молча трудились. Только станок скрежетал и гремел. Постояли. Ушли.