25 апреля 1753 года в очередной раз отмечался день коронации Елизаветы Петровны. Основные торжества проходили в Москве. По проекту Ломоносова там устраивалась иллюминация, но есть все основания полагать, что самое интересное, с точки зрения достославного академика, должно было произойти здесь, в Петербурге, в момент пушечной пальбы с Петропавловской крепости. Дело в том, что его друг профессор Рихман («академик в Академии и профессор в Университете»), заблаговременно озаботившись получить соответствующее разрешение, готовился провести научный эксперимент, связанный с праздничным петербургским салютом.

Вот уже год, после открытия Франклином атмосферного электричества, друзья-ученые проводили эксперименты над этим таинственным явлением. Георг Рихман изобрел то, что Ломоносов называл «громовой машиной», — каждый установил по таковой у себя дома (оба жили на Васильевском острове). Устройство простое: подвешенный на шесте металлический прут (это над крышей) и соединенная с ним проволокой железная линейка, которую можно закрепить, например, на гвозде, вбитом в стену в сенях, — и далее, это наиважнейшее: к верхнему концу линейки прикреплена льняная нить. С приближением грозы линейка и нить электризуются, причем зарядом (сказали бы позже) одного знака, отчего нить отклоняется под некоторым углом. Рихман придумал измерять «электрическую силу»: он приспособил для определения углового отклонения нити квадрант. То есть создал, по сути, первый измерительный прибор для исследований электричества, его так и называли — «электрический измеритель». Занятно, что измерения «электрической силы» производились в градусах.

Ну а при чем тут пушки?

А при том, что на тот момент не было точного знания, не есть ли гром причина «электрической силы».

Рихман и раньше не замечал отклонения льняной нити во время выстрелов пушки, но то в домашних условиях. А жил он на углу Большого проспекта и 5-й линии — на некотором расстоянии от источника крепостной пальбы. Сейчас ему представился случай испытать грохот сразу пятидесяти орудий непосредственно в крепости.

Рихман подвесил железный прут на шелковой веревке вблизи от двух пушек. Было в тот день ветрено, опыт с нитью пришлось отменить, но это не повлияло на общий результат эксперимента, потому что измерять в градусах оказалось нечего: сколь бы часто во время пальбы ни подносил ученый к железному пруту палец, никаких искр не случилось, а потому стало известно («Санкт-Петербургские ведомости». 1753. № 45), что «произведенный искусством гром и молния электрической силы не показывают». Именно это профессор Рихман «в торжественный праздник коронации е. и. в. на санктпетербургской крепости при пальбе пушек способом пристойных инструментов пробовал».

О результатах эксперимента ученый докладывал Академии уже на другой день после праздника, — описание опыта и выводы занесены на латыни в протокол. Между прочим, сообщено в протоколе и о дублирующем опыте «в близлежащем помещении, огражденном от ветра». Там Рихман «по совету Ломоносова… подвесил саблю, а к сабле привязал нить; однако и в этом случае не наблюдалось никакого отталкивания нити»[26]. Так что чистота эксперимента была соблюдена.

Несомненно, о результатах исследования доложили Елизавете. Подобно тому как порадовали ее стихи Ломоносова, сочиненные к этому торжественному дню, и учиненная по его «проэкту» московская иллюминация, весело ей было, можно не сомневаться, узнать, что салют в ее честь способствовал научному открытию: гром электричества не производит. Елизавета и раньше проявляла интерес к электричеству. За пять лет до того она даже повелела у себя во дворце оборудовать специальную «камору», в которой Рихман мог бы демонстрировать ей свои опыты (до экспериментов с атмосферным электричеством было еще далеко), но в какой степени осуществилась эта затея, историкам науки неизвестно.

Возможно, логика тогдашнего экспериментаторства кому-то покажется забавной, — но не нам, право, не нам обижать снисходительностью память о тех естествоиспытателях. В конце концов, Рихман эти поиски оплатил жизнью.

Он погиб через три месяца после той пушечной пальбы — 26 июня — от своей же «громовой машины».

Появилась грозовая туча, оба — Ломоносов и Рихман, — приметив ее в окно, прямо с академического заседания рванули по домам. Рихман успел захватить «грыдоровального мастера Соколова», он должен был зарисовать опыт для публичного собрания, на котором Академия доверила Рихману и Ломоносову выступить с докладом по электричеству.

Иван Алексеевич Соколов был лучшим российским гравером. Недавно он закончил большую работу. В тот день, когда на валу Петропавловской крепости вместо льняной нити вздрагивали от пушечной пальбы друзья-академики, в Москве был поднесен Елизавете роскошный «План столичного города Санкт-Петербурга с изображением знатнейших оного проспектов, изданный трудами Императорской академии наук и художеств в Санкт-Петербурге», — вот эти замечательные изображения по рисункам Махаева гравировали ученики Соколова под его неусыпным «смотрением». Само появление лучшего «грыдоровального мастера» в сенях дома Рихмана, где на шкапе был установлен «электрический измеритель», говорит о важности эксперимента. Увы, именно Соколов стал невольным свидетелем гибели ученого. Да и сам на себе испытал силу удара.

Предупредив художника об опасности и заметив, что нить-стрелка еще не отклонилась значительно, Рихман подошел к измерителю, и тут «увидел Соколов, что без всякого прикосновения от железного прута… пошел белый огненный ком с добрый кулак величиною ко лбу профессора, который, не произнося из себя никакого более звуку, упал спиною на ящик… к стене». Так сообщал в рапорте со слов Соколова доктор Х.-Г. Кратценштейн, чьи попытки оживить Рихмана (он и кровь ему пустить пытался, и «дул ему, как то с задохшимися обыкновенно делается») остались тщетными.

Вспоминается описание одного раннего опыта из первых трудов Рихмана по электричеству (1745). «Если держать в зубах рубль и прикоснуться краем рубля к наэлектризованному железному пруту, то возникнет очень болезненное ощущение, сопровождающееся дрожью во всем теле».

Вызывать «дрожь во всем теле» — нет, правда, это неожиданное рублю применение. Судьба так распорядилась, что тема рубля возникла снова — теперь уже над мертвым телом экспериментатора. Есть у Кратценштейна такое в рапорте: «…у него на лбу на левой стороне виска было красное пятно с рублевик величиною…» А Ломоносов, скрупулезно описывая обстоятельства гибели Рихмана, отметит в своих «Изъяснениях, надлежащих к Слову о электрических воздушных явлениях», что «было у покойного Рихмана в левом кафтанном кармане семьдесят рублев денег, которые целы остались». 70 рублей — это много, и весят они порядочно (полтора килограмма серебра примерно). Зачем ему 70 рублей нужны были в кармане? Не хотел ли как-нибудь снова использовать в опыте?

Считается, что это была шаровая молния.

Дело темное. И загадочное.

Соколова, единственного свидетеля, самого шарахнуло. Он у двери стоял — упал. Когда вскочил на ноги — в сенях дым был, — выбежал из дома в беспамятстве.

Но картина перед ударом ему хорошо запомнилась.

Рапорт Кратценштейна написан на немецком. Перевел его Василий Лебедев, академический переводчик. В «Санкт-Петербургских ведомостях» текст слегка обработан. В частности, «белый огненный ком» заменен на «бледносиневатый огненный клуб»[27]. Что ж, художник Соколов разбирался в оттенках. Куда важнее — «с кулак величиною».

Вроде бы действительно похоже на шаровую молнию.

Безусловно, Рихман рисковал. «Электрическая машина» была не заземлена (в противном случае она бы «не работала»). Права была жена Ломоносова, когда просила мужа в ту грозу отойти прочь от его «громовой машины» (это в их доме на 11-й линии Васильевского острова), а он «руку держал у железа, и искры трещали». Да и самого Ломоносова можно понять, когда через несколько часов после трагедии писал он графу Шувалову: «Я не знаю еще или по последней мере сомневаюсь, жив ли я или мертв. Я вижу, что господина профессора Рихмана громом убило в тех же точно обстоятельствах, в которых я был в то же самое время». Да, все так, вероятность погибнуть от молнии была достаточно высокой. От обычной молнии.

А тут — шаровая.

Кратценштейн был не только врачом, — профессор по кафедре механики Петербургской академии наук (контракт истекал через несколько дней), он, кроме прочего, интересовался магнетизмом и электричеством. Обследовав место трагедии, по различным признакам вроде местоположения оторванной колоды и косяка двери установил (во всяком случае, так ему казалось), что «проведение электрической силы молнии с кровли не было важнейшею причиною сего приключения», «действительный луч молнии… принесло в сени» извне — через двери. «Оный луч, отворяя сперва себе вход, пошел после отчасти по лестнице наверх, а отчасти следовал до проволоки и ударил стоящего перед нею г-на профессора Р. Посему проволока ничего более не способствовала, как что вела она молнию так, что ударило точно его, а не наипаче стоящего перед нею Соколова». На обычную молнию, действительно, не похоже. Странно, странно все это. Кроме того, Кратценштейн глухо упоминает о чем-то необыкновенном, происходящем вне дома, — он допускает, что «вошедший луч молнии» — это тот самый, «который по скоплению людей и в соседстве на улице жестоко шумел и пыль вертел и подымал»[28]. Тут хотелось бы поподробнее, наипаче свидетелей было гораздо, но увы, увы.

Неужели действительно шаровая?

Природа шаровой молнии до сих пор не разгадана. Явление это редчайшее. В лабораторных условиях создать ее еще не удалось никому.

Никому — кроме убитого ею Рихмана?

Пускай он не думал об этом, пускай он этого не хотел и не было никаких вразумительных физических предпосылок для появления шаровой молнии в сенях одноэтажного дома на углу Большого проспекта и 5-й линии, — но ведь это же произошло? Практически в лаборатории.

Вместо обычной случилась там шаровая?

В литературе об этом событии пишут как о само собой разумеющемся: «убит шаровой молнией».

Ничего себе! Шаровой!

Мало того, он единственный, кто вызвал сам шаровую молнию практически в лабораторных условиях, это еще смогло произойти в один из первых экспериментов, связанных с электричеством.

Фантастика. Невероятно.