День рождения Гайдара

Из всех произведений Аркадия Гайдара наибольшее впечатление на читающую аудиторию, а равно нечитающую, а также на вовсе неграмотную и чуждую литературе, произвел его внук Егор. До девяносто первого года он был известен преимущественно даже не подписчикам журнала «Коммунист», где руководил, а среди любителей фантастики. И не как творец утопий, и даже не внук своего революционного романтика деда, а в качестве зятя братьев Стругацких. Такое определение родства развлекало фэнов. Понятно, что в силу физиологии и брачного законодательства тестем являлся один брат; старший, Аркадий. (Интересно, есть ли закономерность в совпадении имен деда и тестя?) Нехитро обыгрывалось и подразумевалось двуединство великих фантастов как ипостасей одного писателя.

Фантасты докаркались, грянула перестройка. И ближайший родственник четырех великих сказочников – Гайдара, Бажова (неплох и второй дед) и двух Стругацких – пришел в политику. В эпоху поршневой авиации была предзапусковая команда «От винта!».

Запуск произошел, Союз рухнул, невыразимая родина развалилась на части, и эти части свалились в рынок, обретая отличья и увечья. Незабвенный девяносто второй. Свобода приходит нагая, как возбужденно заметил поэт, и эта нагота напоминала предостережение парторга о стриптизе: «Мерзкое это зрелище!..» Реформы вылетели из мешка Пандоры, и реакция на их бесчинства наяривала симфонию трещотки и пыльного мешка с подстоном издохшей волынки: щелкали зубами более от неожиданности, чем даже от голода или злобы. Сбережения сгорели, денежный прах рассеялся, впереди были ваучеры и то место, которое на них раззявилось.

Благодарность современников своим реформаторам всегда была безграничной по размеру и многообещающей по форме. Не полагаясь на свои внешние данные Винни-Пуха и харизму Пятачка, Гайдар никогда не любил публичности, а уж нарубив лесов на щепки в должности премьера стал не то чтобы вовсе мизантропом, но по характеру начал склоняться к схимничеству. Истрепанные нервы и переутомленный мозг взывали к идеалу Робинзона Крузо.

И с удалением из штормовых потоков сумасшедшего дома, именуемых «коридорами власти», он преподнес себе в подарок привычку: на день рождения улетать куда-нибудь к чертовой матери подальше, чтоб не видеть никого и ничего знакомого, и наслаждаться там хоть раз в год одиночеством. Это наслаждение делилось разве что с женой Машей. Остальное население и ландшафт страны ему наслаждения не сулили и скорее портили праздничное настроение. А день рождения Гайдара, если кто не знает, первого апреля. Самое то. Вот вам всем. Шлите телеграммы. Наш с вами общий праздник. У Господа с чувством юмора тоже нормально.

Итак, наступает первое апреля. В данном случае – девяносто шестого года. Сколько бы ни было сейчас дураков в стране – тогда их было намного больше (отрицательный прирост населения!). И они были еще беднее. Это вполне определяло настроения.

А что такое девяносто шестая весна? Забылись граждане, зажрались, вымерли, ослабли памятью от компостирования мозгов и недостатка фосфора… Лишь четыре года с развала Союза. Империя расчленена, но единое кровообращение еще не иссякло. Рождаемость в ноль, пенсионеры вымирают, старушки в булочной считают обесцененные стольники на полбуханки. Зарплата раз в год – тазами, трусами и чашками. Натуральный обмен. Барахолки на месте всех стадионов. Тротуары и переходы забиты ларьками с пестрым фальшивым ширпотребом. Братва надела кашемировые пиджаки цвета крови и крышует страну. Спортсмены – в бандиты, студентки – в проститутки, инженеры – в челноки, офицеры – в охранники, ученые – в задницу. Поезда пустые и холодные, авиарейсы отменяются.

Нефть!!! – по пятнадцать долларов. Добыча падает. Управление экономикой страны сводится к выклянчиванию кредитов на любых условиях. Кто больше напопрошайничал – тот лучший экономист.

Ужас, ужас, ужас… – опера «Иван Сусанин». Аптеки – шаром покати: все лекарства сожрали от ужаса, а деньги кончились. Заказные убийства на улицах идут длинным списком ежесуточных новостей. Интеллигенция в умственном затруднении от бескормицы. Все на продажу. Кто не украл – тот опоздал. Приватизация.

Чеченская война, шестисотые мерседесы и пронзительная ностальгия электората по колбасе за два двадцать. Просторечной формой кисло-сладкого слова «демократия» стало исключительно произношение с мягким «р» после «е».

И шансы Ельцина на грядущее летом переизбрание равняются шансам жестянщика победить на конкурсе Чайковского. И рейтинг его колеблется, как нитевидный пульс реанимируемого, в пределах двух процентов. А у коммунистов – выше пятидесяти. Знамена реют, лозунги гремят, «Эльцина – на фонарь!», и мальчики кровавые в глазах маршевыми колоннами движутся к командным высотам. Дореформировались, сионисты?! развалили страну, бандюки, обокрали, американские наймиты? пакуй чемоданы! петли намылены.

Так что Новый девяносто шестой год ельцинское окружение встречало без энтузиазма. С очень умеренным оптимизмом. Искали выход, как в темном кинозале перед пожаром. Ну неподъемен Ельцин.

Обратились и к изгнанным «молодым реформаторам»: н-ну? а вы что думаете? утописты от слова «утопили»… Гайдар говорит: ничего. Придумаем. Поднимем. Раскрутим Ельцина. Просчитаем. Победим. Ему отвечают коротким словом, в контексте означающим «ничего не выйдет». И пальцами у виска крутят. Реалисты, то есть. Демократия демократией, но пора и о священных правах собственной личности подумать. Например, о праве на жизнь. Или свободу.

Гайдар настаивает. Кроме Ельцина, выставлять против коммунистов некого. Велика Россия, а выбирать всегда приходится из каких-то уродов. Зовите Чубайса в организаторы. Он что хочешь организует, только руки развяжите.

Зовут. Развязывают. И начинают раскручивать Ельцина. А у Ельцина один инфаркт за другим. В перерывах он расширяет сосуды исконным народным методом. И пресс-служба уже перестала стесняться клише «работает на даче с документами». С такими документами полстраны работает под холодную закуску. Проще раскрутить египетскую пирамиду.

Вот в такой обстановке Гайдар просыпается первого апреля в пять утра от перебоев сердца и поздравляет себя с днем рождения. Вспоминает, что через несколько часов улетает в противоположный конец глобуса, в Австралию: оживает. Закусывает рюмку нитроглицерином и идет в душ. Жизнь сносна и даже неплоха. Ближайшие сутки никакими неприятностями не грозят.

Розовый и бодрый, в свежей сорочке, заварив терпкого японского чаю, он бросает удовлетворенный взгляд в зеркало и видит, что забыл побриться. Берет в ванной жиллетовский станок.

И тут по нервам – др-р-ррынь! в рассветной тишине. Телефон. Шесть утра. Кто спозаранок поздравляет?..

– Ты знаешь, что сейчас введут особое положение? – спрашивает Чубайс вместо приветствия.

– Где? – непроизвольно спрашивает Гайдар.

Чубайс откликается в рифму.

– В стране, – сумрачно отвечает он. – Угадай с трех раз, в какой. Ты уже проснулся?

Гайдар немедленно жалеет о том, что он уже проснулся.

– Прими мои поздравления, – желает Чубайс.

– А?

– С днем рождения. У тебя ведь сегодня сорокалетие?

– Да что случилось? – вопит Гайдар.

– Что, что. День дураков… Подарок к юбилею!

А случилось следующее. Ввечеру измученного трудностями жизни Ельцина замели в угол доски три ферзя: Коржаков, Барсуков и Сосковец. И объяснили ему, что трудности только начинаются. Предстоящие выборы, можно считать, уже провалены. Коммунистов в таком случае надо рассматривать как правящую партию. И тогда «шоковую терапию» можно считать предварительной любовной лаской. Ждите хирургических мер, и не сомневайтесь: шашек, в смысле скальпелей, на всех хватит. Дважды два – четыре. Как арифметика?

То есть бьет полночь, кукушка выскакивает из часов и вскрикивает: «Что делать? Что делать? Что делать?»

А делать, Борис Николаевич, остается только следующее. Вводить особое положение! Вот что делать. Как, что, чего?! И очень просто. Действие Конституции приостановить. Выборы перенести. Куда?! Туда… И что? И то: премьера Черномырдина меняем. На что я его поменяю – на водку?! На Сосковца, вот он сидит, смотрите внимательнее. Министра МВД Куликова меняем на другого Куликова… не смотрите, его здесь нет. И тогда мы сохраняем власть и укрепляем свое положение, спасая страну от контрреволюции и коммунистического красно-коричневого террора.

– Спасатели, – злобно комментирует Чубайс. – Лавры Шойгу им покоя не дают. Ты понимаешь, что из этого будет?!

Гайдар понимает, что из этого будет. Если в девяносто первом «Альфа» отказалась идти на Белый дом, то сейчас, после пяти лет свободы и демократии, в этой стране вообще никто и ничего исполнять не будет. Паралич власти меняем на бред власти. Аншлаг, аншлаг! воруют все. Анархия – мать порядка. Это во-первых. А во-вторых, в этих дивных условиях коммунисты через полгода приходят к власти со стопроцентной неизбежностью. Потому что больше просто некому. Если сейчас за них половина населения, то будет девяносто процентов. И приход их будет обставлен как возвращение к законности. Спасение демократии.

– У нас есть несколько часов…

Надо что-то делать!!!

И вот тогда у Гайдара появился нервный тик. У обычного человека при нервном тике дергается обычно веко. Или щека. Или вся голова. У Наполеона в критических ситуациях иногда дрожала левая икра, по поводу чего в анналах зафиксировано: «Дрожание моей левой икры есть великий признак». Гайдар оскаливается и щелкает челюстями. Выглядит это страшно даже в зеркале. Добродушный Винни-Пух на миг являет жестокую суть хозяина леса. Такой щелчок перекусывает железный лом.

Он щелкает, а в руке у него телефонная трубка, а в другой – бритвенное лезвие. Пожалуйте бриться. И лезвие дергает его по уху. И с уха стекает струйка крови на щеку, шею и свежую сорочку. И в таком виде его застает жена. И со сна вскрикивает. Ван Гог.

Оба оказываются с раннего утра при деле: жена начинает останавливать кровь, а окровавленный и решительный, как красный командир на баррикаде, Гайдар начинает звонить прямо Клинтону. Раз Билл такой друг Бориса, пусть скажет ему по-дружески пару ласковых! Однако по-американски заботящийся о своем здоровье Клинтон уже лег спать. Будите, орет Гайдар, на том свете выспится; и от волнения не помнит, что выдает по-английски, а что для поддержания тонуса по-русски. Что случилось?! А то, что сейчас в России будет переворот, трах-тибидох. И вас тоже с днем дураков, сэр. А-а-а, идиоты!!. Введение диктатуры и тихий ужас! Пусть срочно отговорит кореша, раз они друг друга так любят и вместе дуют водку и в саксофон. Что значит «дуют»? Не ваше дело! Чего ждать – когда Россия опять Америке кузькину мать покажет?! Чью мать? Вашу мать!.. Да, так и передайте! Проснется? Да он в другом мире проснется! При первой возможности, немедленно, сразу! Что? Алло!! А чтоб вы все сдохли…

Кто из Москвы может разбудить президента Америки? Разве что президент России. Но во-первых он сейчас сам наверняка спит, причем после доброй дозы, а во-вторых это именно ему и надо вправить мозги. Как шанс остается посол США в России Пикеринг…

Гайдар звонит в американское посольство: подъем мистеру Пикерингу! О-о, эти русские шутки с утра, ха-ха… Сами дураки!! Что, кого, зачем, что случилось?.. Если нет, то сегодня у вас будет двое безработных: вы и ваш посол. Я выезжаю, так и передайте!

Кадр следующий: утренняя Москва, малое движение, машина мчится, шины визжат, в салоне Гайдар репетирует тексты и прижимает ватку к сочащейся мочке уха; американские морские пехотинцы в белых фуражках распахивают ворота посольства.

Без пяти семь утра взъерошенный и припухший Пикеринг в своем кабинете делает шаг навстречу Гайдару и останавливается. Гайдар в окровавленном пиджаке. Широкое лицо напоминает чугунную маску. И эта маска щелкает зубами. Кажется, положение в Москве действительно серьезное. Эти русские шутят круто. Своеобразно. Что ни день, то Хэллоуин.

– О Господи, мистер Гайдар, – говорит потрясенный посол, – мне сообщили, что у вас сегодня день рождения.

– У меня сегодня день смерти.

– Это первоапрельский розыгрыш?

– Это конец света!

– Что бы ни случилось, – решает посол, – я хочу преподнести вам свои поздравления…

– Преподнесите их своему президенту, и прямо сейчас, – говорит Гайдар.

– С чем?..

– С тем, что его лучший друг заболел злокачественным размягчением мозга. Решил покончить политическим самоубийством.

– Вы ранены?

– Я – ранен?! Да я убит! Можно сказать, попадание в сердце.

– А почему кровь на плече?

– Сползла…

– Мистер Гайдар, вы уже завтракали? Разрешите предложить вам чистый пиджак и сорочку…

– Мистер Пикеринг, я не нуждаюсь в американских пиджаках, – злобно прерывает Гайдар этот сюрреалистический диалог, и непроизвольно думает, что пиджак у него итальянский. – Я нуждаюсь в американском президенте. Ему следует не-мед-лен-но позвонить российскому президенту.

– Господин Ельцин уже может говорить? – дипломатично осведомляется посол, с сомнением глядя на часы.

– Нечего ему говорить, – парирует Гайдар. – Его дело – слушать!

Кому сейчас хорошо – так это Ельцину. Приняв с тремя богатырями их богатырское решение, он утвердил его в свойственном ему стиле. Бухнул, то есть, хорошо. И спит беспробудно. Крепкий сон оздоравливает и снимает стрессы. Интересно, что ему снится. Вероятно, народное ликование и рейтинг сто процентов.

В четверть восьмого перед послом развернут фильм ужасов. Триллер по-русски. Как одним словом выразить состояние Ельцина? Недееспособен. Зачем он нужен Коржакову, Барсукову и Сосковцу? Ставить подписи. Как гарант Конституции. А если при особом положении действие Конституции приостанавливается? Тогда он им и вовсе ни за чем не нужен. Можно править страной самим. Пусть себе болеет, спит и пьет. А что означает приостановка Конституции и президент без очередных выборов? Что президент нелегитимен. А кому нужен нелегитимный президент? Строго говоря, вообще никому не нужен.

Посол суровеет. Москва просыпается. Гайдар переодевает американский пиджак. Часы отщелкивают минуты.

– Что же будет? – соображает посол.

– У друга Билла будет одним другом меньше, – заверяет Гайдар.

А будет то, что совсем о другой политике мечтал Запад, подсыпая нам в раззявленный и дырявый карман. Все эти международные кредиты и прочие гуманитарные помощи обрежет как ножом. Сказать, по какому органу придется этот нож? Не надо? Российская дотационная экономика и так дышит на ладан, а тут просто сложится, как карточный домик. О бюджете можно забыть. Социальные выплаты прекратятся начисто как жанр. А чего люди всегда хотят, невзирая на?.. Жратеньки они хотят, ежедневно. Когда жрать нечего, они волнуются. Что делать с этими волнениями? Армия никаких приказов выполнять не будет: кругом развал, верить некому, сама голодает, и кормить ее нечем. Народ полезет на улицы, и мало не покажется никому! И коммунисты въезжают в Кремль на белом коне, а этот сценарий мы уже проходили в семнадцатом году.

За окном хлопает на ходу автомобильный баллон, и стекла вздрагивают, как от пушечного выстрела. Посол вздрагивает в такт.

– Мистер Пикеринг! Если вы не хотите думать о своей карьере, подумайте о судьбах мира!

Посол в атасе: первого апреля спозаранок – самое время подумать наконец о судьбах мира!.. Загадочная страна мыслителей.

В половине восьмого обруселый и оборзелый посол начинает дозваниваться до Клинтона. Спит Клинтон! Мычат на том конце провода и подробности выпытывают. Не хотят будить… Вот так и рушатся мировые державы…

Гайдар рвет с печенкой из Пикеринга все страшные клятвы, что Клинтона он достанет хоть из материнской утробы. Кесаревым сечением. Любым способом. Вплоть до извещений о самоубийстве Моники Левински, наводнении на Потомаке и вручении ему премии Луи Армстронга. А сам звонит Чубайсу.

– Плохо дело, – говорит Чубайс. А когда Чубайс говорит, что дело плохо, тут представляется что-нибудь типа эпидемии чумы или нашествия марсиан. – Приезжай.

Гайдар мчится к Чубайсу. Одной рукой держится за голову, другой за сердце, третьей за ухо. Водитель поминает Шумахера. Буравится через пробки, как штопор, аж братки в джипах удивляются.

Рыжий кирпичный Чубайс сидит на разноцветных телефонах. От телефонов идет дым, от Чубайса идет пар, явственно пахнет не то порохом, не то поносом. Гайдар щелкает зубами.

– Ты чего в крови? – военным тоном заботится Чубайс.

– Порезался, – машет Гайдар и щелкает как оскаленный медведь и одновременно как медвежий капкан.

– Впечатляет, – признает Чубайс. – А будто ранен…

Трещит и вибрирует телефон: достали на даче Ходорковского. Чубайс похожим на топор голосом ставит задачу: или стрелой в приемную Ельцина и там ждать – или вешаться на воротах своего дворца; вот такая сегодня у олигархов альтернатива. Ай-кью у олигархов приличный, вешаться они не любят.

– Береза и Гусь уже летят в Москву, – сообщает Чубайс, – скоро сядут в Шереметьево. Потанин куда-то провалился.

То есть играется большой сбор по полной программе.

– А что еще плохо? Есть новости?

– Указы уже подписаны. С ночи. И не только о переносе выборов вплоть до (непарламентские выражения). И о приостановке Конституции… в соответствующих моментах. Но и на сладкое – о запрете компартии. Поставить себя не только вне Закона, но и вне фактического большинства… политики (непарламентские выражения). Все ясно?

Чего неясного. Страна на пороге диктатуры силовых ведомств. С добрым утром. Встает солнце Ватерлоо. Зайчики по стене побежали. (Скоро и мы… как зайчики…)

– Сороковые, роковые… – бормочет Гайдар. – Вот у женщин есть хорошая традиция – сорокалетие вообще не отмечать. На всякий случай. Чтоб легче проскочить. Нехорошая цифра…

– Садись, пиши мне речь.

– Ты и сам неплохо выражаешься.

– Сейчас прямо с утра дедушку на абордаж брать буду. Пока тепленький. Чтоб лишнего не нарезать, понимаешь!.. И не упустить ничего. Давай! Погоди, я прикажу пиджак тебе чистый найти.

Гайдар меняет сорочку, стильно подвертывает рукава очередного пиджака и капает кровью на клавиатуру компьютера. В ухе до черта сосудов, кровь бывает трудно остановить.

– Во-во, кровью пиши, – хмуро наставляет Чубайс.

Гайдар выбивает из компьютера текст с выразительной экспрессией деда Гайдара и тестя Стругацкого. О неизбежной анархии. О шоке в Америке и полном пресечении денежных потоков. О торжестве коммунистов в ореоле мучеников и святых борцов за справедливость. А главное – о предательстве и коварстве гнусного триумвирата Коржаков-Барсуков-Сосковец, которые измыслили план: отстранить всеми любимого и незаменимого президента от власти и узурпировать ее, причем грязными руками. А Чубайс заглядывает через плечо и подпрыгивает у телефонов.

В десять утра Чубайс сует в карман этот шедевр в жанре антиутопии и со свистом мчит в Кремль. В пол-одиннадцатого он раскаляется в приемной у бело-золотых царских врат. Брызжет ядреным соком.

Дедушки нет! Зато подтягиваются к краю пропасти олигархи. Полощут воздух комментариями и жестикулируют. Минералкой давятся. Березовский не ест бутерброды.

В одиннадцать Гарант Конституции почтил похмельной особой. Тяжело и недобро смотрит на окружающий мир. Угромождается за стол.

И Чубайса вносит к нему сквозь дверь, как булыжник из катапульты.

– Борис Николаевич!! – хватает он быка за похмельные рога. – Зачем ВЫ отрекаетесь от власти?!

Если слушать Чубайса с закрытыми глазами, возникает черная кожанка и маузер. Так оглашает приговор председатель чекистского трибунала, а за его спиной выстроился расстрельный взвод. Это производит заметное впечатление на подчиненных и оппонентов.

Но если бы в подвале Ипатьевского дома сидел не Николай, а Ельцин, хрен бы они этого царя расстреляли. Он бы их сам выгнал и перешлепал.

– Кто-о – отрека-ается от вла-асти? – пускает он через стол медленный бас, низкий и угрожающий, как танк.

– А вы думаете, они ее вам о-с-т-а-в-я-т? – давит Чубайс, все больше багровея от волнения. По такому признаку Цезарь когда-то отбирал легионеров.

У Ельцина поднимается давление. Ему хочется опохмелиться. Он сжимает над столом трехпалый кулак. Опасный признак: плохо владеет собой.

– Это элементарный расчет на узурпацию власти, – гонит текст Чубайс.

– Мы-ы – не мо-ожем – выи-играть – вы-ы-боры, – вразумительно гудит президент.

– К черту первоапрельские ужастики!! Мы – можем – все!! – срывается Чубайс и хватается за спасительную бумажку. – Пять минут! Пять минут!

И декламирует отчаянно и бешено, как Троцкий в восемнадцатое году, провозглашая Отечество в опасности!

Через пять минут Ельцин впадает в каменную задумчивость. И отрицательно мотает башкой.

– Реше-ение – принято. – (Грох по столу!)

И тут – телефон!!! —

– Борис Николаевич, простите, Белый Дом на проводе. С вами хочет говорить Билл Клинтон.

Достал его Пикеринг.

Заметьте, в Вашингтоне четвертый час ночи. В этот час принимаются роковые решения. Можно представить себе человека, которого будят в три ночи и говорят, что вот сейчас он может решить судьбу России. Такой человек бывает возбужден, резок, даже неадекватен, и спросонок может пообещать что угодно.

Мы не располагаем точной информацией о том, что именно сказал Клинтон Ельцину в ту незабываемую ночь. Но в той речи было много пряников и длинный кнут. В ней сладко пел саксофон, звенели золотые динары и вздымалась большая дубинка Дяди Сэма.

В течение пятнадцати минут Ельцин чернел, расцветал, держался за печень и сжимал кулак. Положив трубку, он засопел, зарозовел, раздулся и начал угрожающе пыхтеть, как котел перед взрывом.

– А! Только хуже будет, – наконец протянул он и жестом отослал Чубайса.

Пузырясь и брызжа, Чубайс вырвался в приемную, пнул дверь и дал отмашку олигархам. Буржуины двинулись зло и отрешенно, как офицеры-заговорщики бить императора Павла.

Краткая беседа носила конструктивный характер. Рынок подмял политику и одарил актом любви насильственно. Литературно-хоровой монтаж красочно развернул тему Пушкина: «Все куплю! – сказало злато».

– Мы располагаем фактически неограниченными средствами для проведения предвыборной кампании, – сказал Потанин, давая ясно понять в том смысле, что «наши деньги – ваши деньги».

– Мы контролируем практически сто процентов средств массовой информации, – заверил Гусинский.

– Мы за неделю разработаем предвыборные технологии, которым ничего нельзя будет противопоставить, – сообщил Березовский.

– Они возмечтали сослать вас в Горки и печатать для вас газету в одном экземпляре, как для Ленина, – предостерег Фридман. – Но у них ничего не получится.

– Они не в силах противостоять мировой банковской системе, – успокоил Ходорковский.

Короче: Борис Николаевич, ваш единственный шанс – идти на выборы. Другого шанса нет и не будет. Дадим все, снимем с себя последнее. Ляжем костьми. Какие сомнения – вместе мы сможем все!

Для политика и бизнесмена любой день – первое апреля…

– Вре-емени уже нет, – мучится Ельцин. – Как же это все организовать… Сколько работы…

Организуем, будьте уверены. Создадим штаб. Задействуем всех. А координировать поставим Чубайса. Он может, он может, зовите его.

Встает, жмет руки. Колеблется, как скала в неустойчивом равновесии: раскачали, и то ли рухнет она в ту сторону, а то ли в эту.

– Ну… зовите… договорим…

И вкатывается на колесиках Чубайс, бомба на взводе, рыжее с кирпичом наготове. Вбивать слова и дожимать ситуацию. Он умеет дожимать ситуацию.

Размяли дедушку чище тайского массажа. Пьяного пугнули, храброго вдохновили.

В двенадцать ноль-ноль Чубайс покидает президентский кабинет походкой израненного триумфатора. Куранты сыплют государственный полдень. В двенадцать ноль одну Ельцин извещает администрацию гневным рыком: всем разбиваться в лепешку! Мы идем на выборы и побеждаем!..

Прожившие ночь и еще не обнародованные указы исчезают в пасти документоизмельчителя, превращаясь в бумажную лапшу, годную только для навешивания на уши. Уже стучат паркеты и проминаются алые дорожки под каблуками груженых и ликующих Коржакова и компании! И тут президентский ковер разверзается под ними, как люк под висельником. Рывок, удавка, падение, звон! Из политики вылетают вниз.

Перекуковала ночная кукушка дневную. Утро вечера мудреней. Кто рано встает – тому бог подает. Бог вам подаст, идите, милые.

Чубайс – собирает штаб. Пикеринг в гипертоническом кризе телефонирует в Вашингтон: диктатура отменяется. А олигархи вынимают очищенные бабки кэшем – в общак: на выборы. Звонят малиновые колокола славу семибанкирщине! И коробки с долларами, и изгнания за границу, и безумные миллиарды, и тюрьмы, – все впереди…

…А Гайдар смотрит на часы: вылет рейса в четыре. Хорошо управились. И наливает себе в награду первый праздничный стакан.

В самолет он влезает в запятнанном кровью пиджаке – шестом за этот день. Седьмой, на смену, с собой в сумке. Из этой сумки он тянет флакон мальтового скотча «Гленливет» и булькает, как младенец. Таки есть за что!

– С днем рождения, наконец! – чокается с ним жена Маша и точнее операционной сестры промакивает ему пот на лбу и кровь на ухе. Ее папа, Аркадий Стругацкий, был редкий боец и банку (три бутылки коньяку) держал исключительно. Так что с пониманием мужского организма у нее все в порядке.

– Никаких условий для нормального отдыха, – жалуется Гайдар, замедляясь в выборе между горлышком и стопкой.

В Сиднее он сползал по трапу, как небольшой удав, проглотивший тридцать восемь попугаев. За что в день рождения никого нельзя упрекнуть.

Протянув паспорт пограничнику, он щелкнул зубами и не мог понять его перепуганного лица.