Есть большая разница между подготовкой рискованного плана в уютном кабинете Элисон и осуществлением этого плана на практике. Одно дело сказать: «Да, я согласен быть сыром в мышеловке», – и совсем другое – стать действительно такой приманкой.

Джон Уилз никогда, не был трусом, но преследования, которым он подвергался последние двенадцать лет, превратили его в законченного пессимиста. Он уверовал в неизбежность своего поражения в борьбе против Муна. И вот в течение всего лишь одного часа произошло два события. В разговоре с Элисон он неожиданно нашел выход чувствам, которые уже достигли критической точки. В Харди он нашел союзника, который предложил ему рискованный шанс навсегда вырваться из опутавшей его сети. Слабый огонек надежды засветился, как пламя свечи в далеком окне.

Харди ушел, оставив их вдвоем с Элисон. Лейтенант решил установить наблюдение за Джоном. Два или три человека будут охранять его и следить за каждым, кто проявит к нему интерес. Эти сыщики, плюс охранники в распоряжении Джерри Додда, будут в состоянии постоянной готовности. Через пятнадцать минут они все соберутся в вестибюле, и Харди покажет им Джона.

– Вы должны знать наших людей, – сказал Джону Харди перед уходом. – Мы не хотим, чтобы вы зря тратили время, подозревая кого-нибудь из моих мальчиков.

Лейтенант был непреклонен еще в одном пункте. Никто, решительно никто не должен знать об их планах. Он особенно подчеркнул это для Элисон, которая собиралась предупредить мистера Шамбрена.

– Вы должны вести себя совершенно естественно, – говорил Харди. – Тот, кто запросто выбросил двадцать тысяч, готов подкупить кого угодно! Если посыльный, телефонистка, горничная подадут нашему другу хоть малейший намек на то, что вы не тот, за кого он вас принимает, то есть не его наемник, – все пропало!

– Вы не доверяете мистеру Шамбрену? – спросила Элисон.

– Я не верю, что человек будет вести себя совершенно естественно, если будет посвящен в наши планы. Я и вам не верю, мисс Барнвелл, да только теперь с этим ничего не поделаешь! Наша единственная надежда, Уилз, в том, что наш друг считает, будто вы еще не пришли к окончательному решению и вас надо немножечко подтолкнуть. Вот на чем мы его и поймаем, если действительно поймаем.

– Я не уверен в том, что смогу вполне убедительно сыграть свою роль, зная, что у меня на спине нарисована мишень, – сказал Джон.

– Эта мишень уже давно у вас на спине, – возразил Харди, – но только сейчас вы это по-настоящему осознали, вот и все! Если будете вести себя немного нервно или нерешительно – тем лучше. Он решит, что вы все еще на распутье.

Харди ушел, чтобы организовать своих людей.. Элисон взглянула на Джона. Ее лицо было тревожно.

– О, Джонни, во что я вас втравила?

– Дорогая Элисон. – Он хотел подойти к ней поближе, но подумал и остался там, где был. – Помню, когда я был ребенком, отец сказал мне одну вещь. Мне было тогда десять лет, и нас с матерью эвакуировали из Лондона в Штаты. Прощаясь, отец сказал мне, хотя, как я теперь понимаю, слова предназначались моей матери: «Когда-нибудь, Джонни, ты поймешь, что человек сам по себе – только половина целого, словно банкнота, разорванная пополам. Он не имеет ценности сам по себе, если не найдется вторая половина. Я никогда не стану целым, Джонни, если ты не привезешь мне обратно вторую половину». Конечно, он имел в виду мою мать. У меня никогда не было второй половины, Элисон! Я знаю, вы мне помогли просто потому, что у вас доброе сердце. Я знаю, не я – ваша вторая половина. Но тем, что вы разделили со мной мою беду, вы заставили меня на минуту ощутить себя целым человеком. Спасибо вам!..

– Что я могу вам сказать на это? – промолвила она серьезно. – Если это помогло вам, я счастлива. Я знаю, каково эго. когда вторая половина утеряна навсегда…

Джон понял, что Элисон предлагала ему только дружбу, на большее надеяться не приходилось.

Через пятнадцать минут они спустились в вестибюль. Там было полно народу. Каким образом стало известно, что Обри Мун появится в Гриле? Для Джона это было загадкой. Может, через журналиста Уилларда Сторма? У входа в Гриль клубилась толпа, пытаясь дорваться до старшего официанта, мистера Кардозы, который стоял по ту сторону красного бархатного шнура и повторял, что в Гриле нет ни одного свободного места.

Как было условлено, Джон огляделся, ища в толпе Харди. Лейтенант стоял у газетного киоска и разговаривал с коренастым человеком. На миг их глаза встретились, Харди положил руку на плечо своего собеседника. Затем перешел на другую сторону вестибюля. Там у витрины разглядывал выставленные товары высокий худощавый человек. И вновь рука Харди на. миг легла на его плечо. Этот маневр повторился еще два раза. Указав четвертого агента, Харди опять мельком взглянул на Джона и исчез.

– О, Господи, – тихо произнесла Элисон.

Джон обернулся и увидел, что к ним приближается очень странная старуха. Ее шляпа напоминала лоток фруктов, прикрытый легкой развевающейся тканью. Норковая шуба сияла в ярком свете люстр и выглядела на ее полной фигуре как просторная палатка. На руках у нее примостился черно-белый спаниель.

– Сумасшедшая из Шеллота, – сказала Элисон. – Ее апартаменты рядом с квартирой Муна. Миссис Джордж Хейвен.

– Та самая, что интересуется кладбищами для собак?

– Та самая. Будьте ласковы с ней, и, ради Бога, Джон, поговорите с Тото, – это все, о чем Элисон успела его предупредить.

Миссис Хейвен надвинулась на них, как шхуна с развернутыми парусами.

– A-а, Барнвелл. – Ее голос прозвучал, как гул древних пушек. Люди оглядывались – и уже не могли отвести от нее глаз. Она была поистине музейным экспонатом.

– Доброе утро, миссис Хейвен! – приветствовала ее Элисон. – Как поживает маленький Тото?

– Сердится на меня, – ответила миссис Хейвен. – Не дала ему побегать, все только по делу. А он привык в это время гулять в парке. – Стеклянные глаза остановились на лице Джона. – А это кто, мисс Барнвелл?

– Джон Уилз, миссис Хейвен, – почтительно ответила Элисон.

– Здравствуйте, миссис Хейвен, – сказал Джон старухе. Затем протянул руку и дотронулся до плоской головы спаниеля. – Хэллоу, старина! – В ответ спаниель снисходительно оскалил зубы.

– Я надеялась обсудить с вами мой завтрак, назначенный на четверг. Когда вы собираетесь опубликовать материал насчет нового кладбища?

– Могла бы я зайти к вам завтра утром?

– Если пробьетесь! – Миссис Хейвен огляделась. Вся ее облаченная в мех фигура выражала крайнее возмущение. – Этот нелепый Мун с его вечными историями! Я не могу дойти до дверей, не столкнувшись чуть ли не со всей манхеттенсхой полицией. Если он очень хочет, чтобы его убили, пусть делает это не так публично. Вас устроит десять часов, мисс Барнвелл?

– Конечно, миссис Хейвен!

Миссис Хейвен перевела на Джона свои стеклянные глаза.

– Не может быть, чтобы в вас было только плохое, Уилз, – сказала она.

– Надеюсь, что нет! – ответил Джон.

– Разговаривал с Тото… Я всегда говорю, люди, которые любят собак, не могут быть абсолютно плохими! Вы должны как-нибудь прийти ко мне на чашку чая…

– С большим удовольствием, – сказал Джон.

– Ну, насчет удовольствия мы еще посмотрим! Так в десять утра, мисс Барнвелл. – И она направилась к лифту, расправив паруса.

– Гав! – шепнула ей вслед Элисон.

– Спасибо за совет насчет Тото!

Элисон засмеялась.

– Она купила у нас свою квартиру семь месяцев назад и до сих пор не сказала ни слова мистеру Шамбрену. Он ужасно раздосадован. Еще бы! Он – единственный из работников отеля, не удостоенный ее милостивого внимания. «Любишь меня – люби и мою собаку», – гласит поговорка. Видите ли, он ни разу не снизошел до того, чтобы поговорить с Тото! Ну ладно, пойдем к нашему столику, не то мистер Кардоза не сможет удержать его за нами. Вы способны пробиться сквозь эту толпу?

Работая локтями, они добрались до бархатного шнура. Мистер Кардоза, невозмутимый, как ледяное изваяние, пропустил их. Люди, оставшиеся по другую сторону шнура, проводили их ненавидящими взглядами, словно отпетых негодяев.

– Надеюсь, мисс Барнвелл, вы подарите мне за это вечер в театре, – сказал Кардоза, провожая их через уже наполненный зал к зарезервированному для них столу.

– О’кей, – согласилась Элисон.

Кардоза с улыбкой подвинул ей кресло.

– Я всегда знал, что у него две головы. Думаю, здесь вас не заденет ни одна шальная пуля.

– Вы всерьез считаете, что?..

– Нет, – сказал мистер Кардоза. – Я не думаю, что он пришел бы, если бы ему действительно грозила опасность. Прошу извинить меня…

Они едва уселись за свой столик, как послышался нарастающий гул голосов. Великий Человек шел через вестибюль. Через мгновение он появился у бархатного шнура мистера Кардозы.

Джон Уилз впервые увидел его во плоти. Он почувствовал, как напряглись мышцы и больно сжалась челюсть. В этот момент на его руку легла прохладная рука Элисон.

– Спокойно, Джонни, – сказала она.

Мун стоял в дверях, окидывая зал небрежным взглядом. На нем был превосходно сшитый темно-серый костюм, черно-белый жилет и пышный галстук– бабочка. Ему можно было дать лет пятьдесят. Левая рука слегка поглаживала усики. Правая скрывалась в кармане брюк. Он молчал, но все почти явственно слышали его мысли: «Ну-ну, лизоблюды, смотрите – я весь перед вами».

Джон отвернулся. Он вновь увидел перед собой измученное лицо отца, услышал его усталый, скорбный голос; «Я не знал, что приобрел врага, имеющего власть, влияние, а главное – деньги, и что он будет преследовать меня, пока кто-нибудь из нас не умрет…»

– Вот тот, похожий на невинного студента-второкурсника, – это Уиллард Сторм, журналист, – услышал Джон голос Элисон.

Он заставил себя обернуться. Мистер Кардоза с поклонами вел Муна к столу. За ним по пятам следовал молодой человек в очках с роговой оправой и очень модной, неуловимо наглой внешностью.

– Одной породы птички, – сказала Элисон. – В своем роде мистер Сторм – современная версия Обри: в молодости.

Теперь они подошли к столу, отведенному для них в центре зала. Вокруг хлопотливо порхал мистер Кардоза. Джон заметил Шамбрена, стоявшего в дверях рядом с Харди и его людьми. Мун был под тщательным: наблюдением. Джерри Додд и– один из его помощников силой оттаскивали от входа какого-то фотографа.

– Мистер Шамбрен не допустит никакой шумихи, как бы она ни нравилась Муну, – сказала Элисон.

В этот момент черные глазки Муна заметили Элисон. Он улыбнулся насмешливой, издевательской улыбкой. Щеки Элисон вспыхнули. Джон уже хотел выразить свое возмущение, как вдруг почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд Муна. Насмешливая улыбка угасла, глаза превратились в узкие щелочки. Потом Мун повернулся и что-то сказал Уилларду Сторму. Тотчас журналист направил на Джона свои очки в роговой оправе.

– Кажется, он меня заметил, – сказал Джон.

– У нас свободная страна, – возразила Элисон. Она сердилась на себя за то, что покраснела.

Джон ждал, но ничего не происходило. Мун отвернулся и стал обсуждать с мистером Кардозой меню завтрака. Сторм вынул из кармана блокнот и начал что-то писать в нем, бросив взгляд на Джона.

– Мисс Барнвелл!

Джон поднял глаза на человека, остановившегося возле их столика. Когда-то он был красив, он и сейчас красив’ в профиль, подумал Джон. На нем были черный пиджак и полосатые брюки, под мышкой он держал папку с бумагами.

– Мистер Амато! Привет! Джон Уилз, познакомьтесь: мистер Амато, наш метрдотель.

Амато поклонился.

– Слышал о вас от Шамбрена, мистер Уилз! Он говорил, что вы интересуетесь устройством пиров и праздников. – Он слегка повернул голову в сторону Муна. – Можно подумать, это современный Гамлет. – Амато содрогнулся. – Может, сейчас не время, мисс Барнвелл, но Шамбрен сказал, что вас, возможно, интересуют некоторые детали субботнего вечера. Можно к вам присоединиться?

– Конечно, – сказала Элисон.

Амато придвинул третье кресло, уселся и раскрыл папку.

– Вот тут у меня меню. Может быть, вы используете некоторые подробности в сообщениях для печати?

– С днем рождения! – улыбнулась ему в ответ Элисон.

На лбу Амато выступили крошечные капельки пота.

– Будь он проклят, – пробормотал он.

– Ну, все не так уж плохо, мистер Амато!

– Будет в десять раз хуже, чем вы думаете. Все это возбуждение, вся эта шумиха превратят личный праздник в предмет национального, даже всемирного интереса.

А посему Его Величество постарается сделать для нас это предприятие в двадцать раз труднее. Когда он в центре всеобщего внимания – он просто дьявол! Я-то воображал, что полиция убедит его отказаться от этой затеи.

– Они пытались, – сказала Элисон. – Быть в центре всеобщего внимания – это именно то, чего хочет наш мистер Мун.

– О, Господи, – вздохнул Амато. Он вытащил из нагрудного кармана шелковый платочек и вытер лоб.

– Но, мистер Амато, ваше дело – выбрать нужную еду и вина, вот и все! И, как говорит мистер Шамбрен, никто не сумел бы все это лучше организовать, чем вы.

– Вы не понимаете, – возразил Амато. – Ему невозможно угодить! Тут нечто большее, чем вина и кушанья. – Взгляд, брошенный им в сторону центрального стола, был полон ненависти. – Все должно происходить с точностью хронометра! Закуски – ровно в восемь, ни на минуту раньше или позже. Тарелки должны быть убраны ровно через шесть минут. Должен быть подан сигнал одному из оркестров – музыка заглушит звон посуды. Через шесть минут – подать суп! И так далее, и тому подобное…

– Так вы представьте ему свое меню, он внесет свои исправления, а вы достаньте себе хронометр, – бодро сказала Элисон. – Раз начав, вы уже будете механически следовать установленному распорядку. Меню при вас, мистер Амато?

Амато кивнул и опять вытер лицо платком.

– Мечтаю посмотреть, как человек может потратить тридцать тысяч долларов на банкет для своих друзей, – сказала Элисон.

– Неужели это реальная сумма? – спросил Джон. – Мистер Шамбрен называл эту цифру, но я подумал, что он просто преувеличивает для наглядности.

– Набежит и больше, – ответил Амато, – если включить подарки, устройство бара в фойе перед бальным залом, хор Метрополитен Опера.

Он вынул из папки несколько листков бумаги и протянул им. Джон поймал себя на том, что читает написанное с чувством какого-то благоговейного ужаса.

Большой бальный зал и гостиные.

Приглашение к 7 часам вечера.

Начало обеда в 8 часов вечера.

Около 250 гостей.

Ответственный: мистер Амато.

Далее следовало меню, включавшее:

холодные закуски шести сортов;

горячие закуски трех сортов.

Собственно обед – одиннадцать блюд на выбор, причем каждому блюду соответствовал определенный сорт вина. В качестве первого предлагался суп из хвостов кенгуру с вином «мадера специальная».

В заключение говорилось:

«Во время „Десерта Мун” будет исполнено „Поздравляем с днем рождения” силами двух оркестров и хора Метрополитен Опера.

Гостям, оставшимся после окончания обеда, в фойе бального зала будут предложены сэндвичи и шампанское».

К этому прилагался примерный подсчет стоимости всего мероприятия – 22 386 долларов.

– Конечно, – сказал мистер Амато, вытирая лицо платком, – если к этому добавить стоимость двух оркестров и хора Метрополитен Опера, золотые зажигалки и компактную пудру для всех гостей, понадобится не меньше тридцати тысяч, чтобы покрыть эти расходы. Да, я забыл еще цветы с Гавайских островов, это по меньшей мере три тысячи долларов, сигареты с Суматры, художественные меню с ручной росписью, по пять долларов каждое. О, даже тридцать тысяч долларов будет мало!

– Вы начали составлять это меню и подсчитывать расходы вчера, в десять часов утра? – спросил Джон.

– Это моя работа, – пожал плечами Амато. Он был доволен произведенным впечатлением. – Но убедить мистера Муна принять все это – совсем другое дело!

– Вы никогда не пытались баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов, мистер Амато? – спросил Джон. – Такие способности, такое владение цифрами. – Он восхищенно покачал головой. – Я буду агитировать за вас!

– Дорогой мистер Амато, – сказала Элисон. – А что такое «Десерт Мун»?

– Это праздничный торт, но весьма особого рода, – сказал явно польщенный Амато. – Он будет сделан в форме яхты мистера Муна. Искусственный лед, скрытый в контейнере в центре, создаст иллюзию дыма, выходящего из трубы. Иллюминаторы будут оснащены крошечными электрическими фонариками. Это будет настоящее произведение искусства.

– И в тот момент, когда Великий Человек вонзит в него нож, – продолжала Элисон с ноткой благоговения в голосе, – хор Метрополитен Опера запоет…

– «Поздравляем с днем рождения», – закончил Амато.

– Вот именно! С днем рождения, – шепотом произнес подошедший неслышно Кардоза: – Вас требуют пред Очи, Амато!

– Что? – Амато, как ужаленный, подскочил в своем кресле.

– Вас увидели и зовут. Прежде чем меню подвергнется огласке, он может внести в него какие-нибудь изменения. Вы, мисс Барнвелл, будьте любезны сопровождать Амато. Великий Человек приглашает вас выпить с ним стакан коктейля, прежде чем он приступит к завтраку.

– Прошу прощения,. Джонни. – Элисон встала с кресла.

Джои наблюдал, как Элисон и потеющий от волнения и страха Амато подходят к столику Муна. В глазах любопытствующей публики это была премиленькая сценка. Мун сыграл ее с очаровательным изяществом. Он поднялся с кресла, взял неохотно протянутую руку Элисон, поднес ее к губам, а затем подвел девушку к креслу, заранее подвинутому предусмотрительным Кардозой.

Для мистера Амато кресла не нашлось. Он стоял, как провинившийся школьник, ожидая, пока Мун удостоит его высочайшего внимания. А. Мун не спешил. Он был в центре событий, к тому же Элисон была очаровательна.

Джон, оглядел зал, ища взглядом того единственного человека, который мог бы наблюдать за ним. Но, насколько он мог судить, все взоры были устремлены к центру зала, и ни одна душа в Гриле не интересовалась никем, кроме Великого Человека.

Прежде чем томящийся мистер Амато дождался своей очереди, произошел один маленький эпизод, продливший его агонию. У входа в Гриль появилась Марго Стюарт. Помощник мистера Кардозы пропустил ее в зал. Она устремилась прямо к столику Муна, не глядя ни вправо, ни влево. На ней было то «выходное черное платье», которое имеет в своем гардеробе каждая девушка, состоящая на службе. Джон не мог хорошенько разглядеть ее, но был уверен, что после вчерашнего она чувствует себя отвратительно.

Подойдя к Муну, она вручила ему лист бумаги. Он взглянул на нее с таким выражением, будто от одного ее вида ему стало плохо. Появление Марго разрушило очарование, которое он создавал, играя роль престарелого, но галантного Дон-Жуана. Он взглянул на записку, нетерпеливым жестом дал Марго понять, что она может идти, и снова повернулся к Элисон.

Марго Стюарт двинулась по боковому проходу между столиками, путь ее неминуемо лежал мимо столика Джона Уилза. Она смотрела на него с таким выражением, будто он был частью стенной росписи, ничем не выдавая того, что видела его раньше. Может, вчерашняя встреча просто вылетела из ее головы? Ведь она была пьяна до бесчувствия. Поравнявшись с его столиком, она мимоходом задела его, уронив на его колени маленький смятый клочок бумаги.

Джон быстро оглянулся на Муна. Ни Мук, ни Уиллард Сторм не обратили ни малейшего внимания на уход Марго. Мун заказывал Кардозе коктейль, Сторм пытался очаровать Элисон.

Не поднимая с колен записку, Джон развернул ее:

«Могу я вас видеть? Только не звоните в пентхаус „М“. М. С.».

Джон медленно повернулся к выходу. По Марго Стюарт уже исчезла в толпе, все еще клубившейся по ту сторону бархатного шнура.

Между тем Великий Человек наконец-то снизошел до мистера Амато. По всему было видно, что происходит избиение несчастного устроителя банкетов. Лицо Амато из багрово-красного стало пепельно-серым. Дрожащими руками он подал Муну и Сторму копии меню.

Именно в этот момент неизвестно откуда появился Пьер Шамбрен, спокойный, улыбающийся, непринужденный, и стал рядом с Амато.

Все это было похоже на немой фильм без титров. Мун что-то резко и сердито сказал Шамбрену. Тот ответил с улыбкой. Мун разразился какой-то тирадой и сделал жест в сторону Джона. Сторм и Элисон обернулись и посмотрели на Джона. Шамбрен продолжал слушать с невозмутимым видом. Когда Мун, наконец, выдохся, Шамбрен что-то сказал Амато, а потом Элисон. Амато мгновенно ретировался, оставив Шамбрену свою папку. Элисон поднялась с кресла, что-то вежливо сказала Муну и направилась к Джону.

– Ух, этот тип! – выдохнула она, усаживаясь на свое кресло.

Тут же появился мистер Кардоза с двумя порциями мартини, которые они не заказывали.

– Двойные, мисс Барнвелл, – сказал он весело. – А каков наш Шамбрен? Настоящий парень!

– Да, – согласилась Элисон. Она повернулась к Джону. – Мистер Кардоза извинит нас, если мы пойдем выпьем и закусим где-нибудь в другом месте. Да, Джонни? Здесь я просто задыхаюсь!

– Разумеется, мисс Барнвелл, – сказал Кардоза. – Если хотите, я велю официанту отнести что-нибудь в ваш офис. – Он усмехнулся. – Там, у входа, одна пара так и размахивает пачкой долларов, чтобы я устроил им столик. Я сделаю бизнес, отдав им ваши места.

Элисон положила руку на плечо Кардозы, потом быстро пошла к выходу. Джон последовал за ней. Краем глаза он видел, что Мун все разносит Шамбрена, а тот слушает его с таким видом, словно все это доставляет ему истинное удовольствие.

Они пробились через толпу и молча поднялись на четвертый этаж, в кабинет Элисон.

– Нет, все-таки Мун – это нечто невообразимое! – с гневом сказала Элисон. – Каждый взгляд его – оскорбление. Он ухитрился в присутствии Амато и Сторма сделать намеки на какие-то отношения между нами. Я уверена, что Сторм думает, будто в свободное время я ублажаю эту тварь!

Элисон отвернулась. У Джона мелькнула мысль, что она вот-вот расплачется. Вместо этого она с силой ударила кулаком по столу.

– Грязный подонок! – с ненавистью сказала она. Потом повернулась к Джону. – Простите, Джонни…

Он понимающе усмехнулся.

– Можете повторить, если хотите!

– Джонни, дело плохо…

– Мун узнал меня? – спросил Джон, и губы его сжались.

– Узнал, объяснил Сторму, кто вы, пожурил меня за то, что я завтракаю с его врагом. А под конец обвинил Шамбрена в том, что он укрывает в своем отеле потенциальных убийц.

– А Шамбрен?

– Он знает, кто вы. А если даже и не знал, то дивно притворялся. Он – прелесть! И откуда он взялся так неожиданно? Мун обращается с Амато, как нельзя обращаться с собакой, – и вдруг появляется Шамбрен. «В таком важном деле, как ваш день рождения, мистер Мун, я не хочу оставлять детали на усмотрение моих подчиненных, – сказал он. – Бегите, Амато!»

– Ну и бежал же он!

– «Я также передам мисс Барнвелл ваши пожелания по поводу освещения этого события в прессе, – сказал потом Шамбрен. – Мы не должны отрывать ее от гостя». Тут Мун как закричит: «Да вы знаете, кто он такой? Это же потенциальный убийца, от которого вы должны меня защищать!» Я так обалдела, Джонни, что не могла сразу вступиться, но Шамбрен меня опередил: «Это Джон Уилз. Изучает гостиничное дело. Сын человека, который из-за вас пустил себе пулю в лоб». «И вы позволяете ему вникать в дела отеля, понимая, что он вполне может меня убить?» – завопил Мун. «А разве есть правило, по которому в отель „Бомонд“ допускаются только те, кто вас любит?» – ответил Шамбрен. На этом я и ушла, Джонни!

В дверь постучали.

– Наверное, наши мартини, – предположила Элисон.

Джон открыл дверь и остолбенел. Перед ним, перекинув через руку салфетку и держа поднос с тремя наполненными стаканами и горячими бутербродами на блюде, стоял Шамбрен.

– Могу я обслужить вас, сэр? – спросил Шамбрен. Глаза его смеялись. Как заправский официант, он внес поднос в кабинет Элисон и поставил его на стол. Поклонившись, он подал стакан Элисон и помахал Джону:

– Угощайтесь, сэр!

Потом вдруг стал серьезен.

– Маленький тост! – сказал он и поднял свой стакан. – Выпьем за отделение овец от козлищ! Кстати, говоря о козлищах, я имею в виду вашего потенциального поклонника, Элисон. Да, я знаю, кто вы, Джон Уилз!

«Вот так», – подумал Джон.

Шамбрен вынул из серебряного портсигара свою любимую египетскую папиросу. Джон, стараясь унять дрожь в руках, поднес ему зажигалку. Сквозь облачко дыма на него внимательно смотрели темные глаза Шамбрена.

– Преподам-ка я вам урок по ведению отель-бизнеса. – Шамбрен снял с блюда крышку. Множество секций было заполнено маленькими сэндвичами с рыбой, копчеными колбасками, запеченными в тесте устрицами. Элисон отрицательно покачала головой, отклоняя угощение. Шамбрен подцепил себе рыбный сэндвич на палочке.

– Вы не можете, дети, выполнять такую работу, как моя, если не знаете всего, что вам положено знать, и многое из того, чего вам знать не положено. Обри Мун – это мой крест. И чтобы успешно нести этот крест, я должен знать о нем все, что только возможно. Нельзя допустить, чтобы Мун застал меня врасплох! При нашей первой встрече, Джон, я вычислил вас через несколько минут. Вы сын покойного Уоррена Мак-Айвера. Естественно, у меня сразу же возник вопрос, насколько правдива ваша-версия насчет изучения гостиничного дела.

– Нет, – начал Джон. – Я…

Мягким жестом Шамбрен остановил его.

– Я решил, что, возможно, вы говорите правду, и не хотел ставить вам препятствия. У вас их и так было достаточно. Но потом я понял, что ошибся. Это было сегодня, когда я узнал, что вы, Элисон и лейтенант Харди вступили между собой в некий заговор.

– Вы и это знаете? – спросила Элисон тонким голоском.

– Когда я не буду знать, что происходит в моем собственном отеле, я уйду в отставку! Не спрашивайте, как я об этом узнал. Но одно вам должно быть ясно – в моем штате есть люди, которым я доверяю на все сто процентов. – И он взглянул на Элисон с лукавой улыбкой.

– Простите меня, мистер Шамбрен. – Элисон покраснела. – Я…

– Вы благородно старались облегчить участь человека, – сказал Шамбрен. – Вы считали, что не имеете права рассказать мне об этом. Я не обижаюсь! Но приходится иметь и таких помощников, которые говорят мне все, не рассуждая. – Он повернулся к Джону. – Есть только один способ бороться против денег, если вы сами их не имеете. Это требует особого рода ловкости и цинизма. Если бы ваш отец в свое время знал этот секрет, он был бы сейчас командующим войсками НАТО. Хотите, открою секрет?

Джон кивнул.

– Неважно, богат человек и влиятелен или беден, у него всегда есть определенные слабости. Так вот, Джон, следите за ним до тех пор, пока не нащупаете его ахиллесову пяту…

– И используйте его слабость против него самого?

– Отнюдь нет, дорогой мой! В этом и заключается мой секрет. Никогда не пользуйтесь открыто его слабостью. Знайте о ней про себя, храните свое знание как драгоценную тайну. Только дайте ему понять, что вы ее знаете. Вот тут-то, Джон, ваш отец и совершил ошибку! Он открыл свой секрет – заявил всему миру, что Обри Мун – трус. Если бы он держал свой секрет при себе, но шепнул бы при случае Муну про ту историю во время пожара, Мун много бы дал, чтобы эта история осталась тайной. Тогда, пожалуй, ваш отец мог бы командовать войсками НАТО. Мун сделал бы это, вместо того чтобы использовать свои деньги и могущество против вашего отца. Ошибка Мак-Айвера заключалась в том, что он раскрыл свои карты до совершения сделки.

– Вы не зря говорили о цинизме, – пробормотала Элисон.

– Конечно, деточка! Это борьба за выживание. Я не думаю, что в этом здании есть хоть один человек, о котором бы я не знал того, что он очень хотел бы скрыть. Узнавать такие вещи – моя задача. Я знаю, кто из мужчин обманывает своих жен и кто из жен обманывает своих мужей. В повседневной жизни это может дать мне не больше, чем вежливое приветствие тех, кто в других обстоятельствах просто бы меня игнорировал, Но в более серьезных случаях это окупается с лихвой. – Шамбрен усмехнулся. Он вытер пальцы бумажной салфеткой и направился к выходу.

– Вопросы есть, дети мои?

– Что вы имеете против Муна? – спросил Джон,

– Мун – случай уникальный. Вот уже четверть века, как его грехи стали общенародной собственностью. Он сумел обратить их в свою пользу. Он знает технику тайного шантажа не хуже, чем я. Если он знает что-нибудь за вами, Джон, советую вам уйти в тень. – Шамбрен помедлил, колеблясь. – Поскольку я тоже знаю кое-что о вас, Джон, было бы неплохо узнать и все остальное. Но, как я полагаю, лейтенант взял с вас слово молчать?..

Шамбрен ласково улыбнулся Джону, вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

– Удивительный человек, – задумчиво произнесла Элисон.