Шел шестой час, поезд проехал Шеффилд. Бред Кейри решал кроссворд, а Джон Гамильтон глядел в окно, любуясь типично летним вечером( какие бывают только в Новой Англии: луга с пожухлой от солнца травой, кое-где разукрашенные самыми яркими красками, как будто тут поработал художник с необузданной фантазией; далекие холмы, поросшие темными лесами, одинокие домики с белыми стенами и высокими крышами, лужайки, окруженные стройными клёнами, узкие рогатки флоксов перед станционными постройками – невозмутимая, пасторальная, чуточку печальная картина.

Но скоро все изменится.

Уже Нью-Йорк казался бесконечно далеким. «Небольшой разговор» с Чарли Рейнсом в «Барберирум» полностью забылся. Все оказалось куда проще, чем можно было предполагать.

Чарли был симпатичным малым. «Догадываюсь, что по телефону Линда немного увлеклась. Конечно, я все понимаю, Джонни. Нам очень жаль. Думаю, что излишне говорить. Но так или иначе, желаю тебе удачи!» Вот и все. С «Рейнс и Рейнс» покончено.

Осталась бесконечная усталость. Напряжение от постоянного соседства Бреда. В отеле он тоже от него не отходил, такой внимательный, что у Джона несколько раз появлялось желание разоткровенничаться и выложить начистоту всю правду, которую, как он знал, «выкладывать» не полагалось.

Ну, а потом, дополнительное разочарование из-за Мака Аллистера. Энергичный голос сестры по телефону:

– Очень сожалею, но доктор уехал в отпуск в Канаду… Нет, очень сожалею, но он не оставил адреса. Потому, что такового у него и нет. Он отправился ловить рыбу, думает пожить в палатке, побродить по рекам… Да, к концу месяца он вернется.

И всегда вот так получается. Только соберешься что-то улучшить, вмешивается какой-то совершенно непредвиденный фактор и сводит на нет с таким трудом одержанную небольшую победу. Возможно, он сумеет найти психиатра в Питсфилде? Нужно будет проверить по справочнику.

«Я хочу, чтобы вы помогли мне. Моя жена пьет. Конечно, сама она в этом не признается. Но вот уже несколько лет…»

Его утомленный ум отказывался продумывать дальнейшее, Вскоре ему снова придется столкнуться со всеми этими проблемами. Как-то она себя поведет? Прошло уже полтора дня, свыше тридцати шести часов, в течение которых она оставалась дома одна, зная,.что он должен договариваться с доктором в Нью-Йорке. Интересно, действительно ли ее напугала занятая им позиция?

Действительно ли она почувствовала желание обратиться к кому-нибудь за помощью? Или же это был очередной шахматный ход, ловкий маневр, чтобы притупить его бдительность? Вернувшись домой, найдет ли он ее на «военной тропе», полную ненависти и желания его одурачить?

Когда он уезжал, она была в порядке. Или же ему так показалось? Возможно, что намеченный им совершенно конкретный план действий отвлек его?

Кондуктор громко объявил:

– Следующая остановка Грейт-Варрингтон.

Бред поднял голову от кроссворда,

– Слава Богу, теперь уже недолго.

И тогда Джон заставил себя вспомнить каждую минуту, которую он провел с. Линдой со вчерашнего утра И до того момента, когда он простился с ней, чтобы ехать на станцию.

Разбудила его она. Он почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча, открыл глаза и увидел ее. Солнечный свет проникал в комнату через окно, находившееся позади него.

На Линде было надето простенькое белое платье, поверх него кокетливый фартучек. Она держала в руках поднос и весело улыбалась.

– Я принесла тебе завтрак. Подумала, что иногда приятно почувствовать себя избалованным малышом.

На ней были темные очки. Еще плохо соображая, Джон удивился, к чему бы они?

Потом вспомнил про ссадину.

– Садись, дорогой. Садись пряменько.

Она удобно приладила поднос у него на коленях. Это было своеобразным предложением мира, и в то же время Линда наверняка хотела ему доказать, что руки у нее совершенно не дрожат.

– Вот так. Позови меня, – если тебе чего-нибудь захочется.

Она вышла из комнаты, что-то тихонько напевая.

Позднее, когда– он одевался, зазвонил телефон. Он спустился вниз, чтобы ответить на звонок. Это был Бред, объявивший ему, что тоже едет в Нью-Йорк. Появился важный клиент, а мистер Кейри должен ехать в Спрингфилд, поэтому отправляет его в Нью-Йорк в качестве своего полномочного представителя.

– Джон, вы поедете 2-х часовым поездом?

– Да.

– Прекрасно, я тоже. Бьюик оставлю для Викки. Где вы остановитесь в Нью-Йорке?

– Не знаю. Скорее всего в отеле.

– Давайте в мой. Так вчера придумала Викки. Она считает, что вы мне не разрешите быть чересчур расточительным. Только папе ничего не говорите…

Он заговорщицки засмеялся.

– Как себя чувствует Линда?

– Прекрасно.

– Надеюсь, тучи рассеялись?

– Как будто.

– Замечательно. Увидимся в поезде. Не сомневаюсь, что Викки непременно передала бы привет, но она ушла на озеро учить Лероя ловить окуней. Это ее новое материнское увлечение.

Голос Бреда стал серьезным:

– Не переживайте из-за Линды, Джон. Все будет о’кей. Женщины, они… Короче говоря, время лучший лекарь.

Джон положил трубку и отнес на место поднос. Через окно он увидел, как Линда, шагает к студии. Она шла напрямик и вскоре исчезла за стеной бывшего коровника.

Там были сложены дрова, там Линда хранила садовый инвентарь. Она последнее время увлеклась цветами. Вскоре она появилась, таща за собой длинный шланг. Подтащив его к клумбе, недавно сплошь засаженной пестрыми циниями, она принялась их поливать.

Солнце ярко освещало клумбу. Джон припомнил, что Линда все повторяла, что поливать можно только в вечернее время. Поэтому ее трудолюбие показалось странным. Но до него тут же дошло: ну конечно, еще одна бутылка у нее спрятана в коровнике, она ходила туда просто опохмелиться. Ну, а цинии должны были оправдать ее поход в коровник.

Он вышел во двор и подошел к ней.

Подняв голову от цветов, она весело улыбнулась ему.

Ты уже поднялся? Будь умником, посиди сегодня утром в студии. Когда я занимаюсь цветами, я не люблю, чтобы у меня болтались под ногами. А потом у меня будет генеральная уборка в доме, так что тебе вход туда закрыт.

Ее улыбка стала еще шире.

– Или же ты предпочитаешь пойти поиграть с ребятишками? Мне все равно надо забежать к миссис Джонс с выкройкой, которую я ей давно, уже обещала. Я ей звонила. К телефону подошла Эмили. Она сказала, что они тебя ждут в купальне. Будто бы ты им, обещал пойти купаться. Но, конечно, поступай, как хочешь!

Это было похоже на капитуляцию. Ни напоминаний, ни обвинений, ни извинений. Только веселые хлопоты по хозяйству; она была образцовой женой, внимательной соседкой, чутким товарищем. Теперь он окончательно уверовал в,то, что в коровнике она уже успела приложиться к бутылке. Но это не имело значения. Уж коли она решила твердо с ним сотрудничать, ей надо было чем-то подкрепить свою уверенность.

Закрутив кран на шланге, она бросила его на дорожке.

– Ну, а теперь я принимаюсь за уборку холла.

Она подошла к дому, на пороге обернулась и небрежно спросила:

– Кстати, ты едешь в Нью-Йорк?

– Да.

– Прекрасно. Мне надо знать, как быть с ленчем. Если ты все же пойдешь с ребятами, возвращайся в половине первого. Мне придется накормить тебя пораньше, чтобы ты успел на поезд.

Она вошла в дом, а он направился в студию. На мольберте стояло его самое последнее полотно. С минуту он разглядывал его. Работа ничего не всколыхнула в его душе, и он почувствовал, что сейчас писать было бы бесполезно. Детишки, подумал он. Почему бы и нет? Так или иначе, но до отъезда еще далеко. Сама Линда предложила ему пойти купаться. Возможно ей хотелось, чтобы он ушел из дома. Она боялась себя, боялась, что если появится причина закатить ему новую сцену, все ее добрые намерения полетят к черту.

Он вернулся домой, натянул плавки, поверх них – техасы. Из холла доносилось гудение пылесоса. Крикнув: «Я пошел купаться», Джон вышел из двери и зашагал по дороге.

Излучина ручья, которую, ребята гордо именовали своим «плавательным бассейном», находилась всего лишь в полумиле к Стоунвиллу в том самом месте, где проходила граница заброшенного выгона и начинался лес.

На краю луга он увидел велосипеды ребятишек, прислоненные к стене, сложенной из серого булыжника. Перепрыгнув через нее в заросли сорняков, доходивших ему до колена, он услышал детские крики, долетавшие от ручья. Их радостный смех, как взмах волшебной палочки, принес ему успокоение, близкое к чувству полной безопасности.

Они были здесь все, кроме Лероя. Их мокрые тела сверкали как будто их натерли маслом. Он спустился по косогору, поросшему дикими яблонями, небольшими сосенками, вишенником. Разумеется, первой его заметила Эмили.

Девочка вылезла на берег и побежала к нему навстречу.

– Джон, ты пришел! Я же знала, что ты обязательно придешь. –

Она схватила его за руку, потащила вниз к ручью и вскоре он тоже оказался в воде. «Неудавшийся отец»… Он припомнил издевательские слова Линды, но сейчас они его уже не трогали. Если он и правда был неудавшимся отцом, то все эти дети в какой-то мере были лишены отцовской ласки. У Анжелы и Эмили вообще не было отца, а мать целыми днями вертелась, как белка в колесе, на почте. Тимми, жертва педагогических пособий, сознательно был предоставлен самому себе. Бак обречен на то же самое из-за вечных ссор родителей. Родители Лероя очень любили мальчика, но работая слугами в чужом доме, не могли уделить ему достаточно времени. Вот и получилось, что все пятеро нуждались в нём не меньше, чем он нуждался в них.

В самом начале двенадцатого на лугу появился Лерой. Уже пробегая по лугу он начал снимать с себя одежду и, не замедляя шага, прыгнул в ручей. Он торжествовал по поводу своей рыбной ловли: он поймал трех окуней, а Викки попался всего лишь один.

– А как нас качало на волнах: вверх и вниз. И я греб. И… если бы вы видели ту рыбину, которую я чуть-чуть не поймал. Ее ясно было видно в воде. Могу поспорить, она была длиной фута в три.

Ребята сгрудились вокруг него, слушая эти сказки с блестящими глазами и полуоткрытыми ртами, и у Джона усилилось чувство мира и покоя.

Но много позднее, когда он собрался уходить, все пошло кувырком. Эмили и Анжела загорали вместе с ним на берегу ручья, и вдруг Эмили воскликнула:

– А я знаю, что я сделаю! Я расскажу Джону секрет.

– Нет, – завопила Анжела. – Нет! Не смей!

В дикой ярости она набросилась на старшую сестренку и принялась ее молотить кулаками:

– Это мой секрет, это мой секрет!

– Нет, наш общий!

Остальные ребята вылезли на берег и стояли кругом.

Джон оттащил младшую девочку от сестры. Она извивалась в его руках. Ее лицо покраснело от злости. Она повернулась к нему.

– Нет, вы не узнаете моего секрета, вы злой, вы жестокий, вы избиваете свою жену!

– Анжела!

Эмили вскочилА с места и попыталась вцепиться в сестренку. Но Джон не допустил этого.

– Ты не смеешь… ты не смеешь!

– Да, он ее побил, – кричала Анжела, – побил свою жену, так сказал Тимми. Тимми все видел. Она вошла в комнату с подбитым глазом и прямо сказала: «Меня побил мой муж», а Тимми…

Суровое обвинение, значит, разговоры дошли уже до детей, подумал Джон. Он отпустил Анжелу и посмотрел на Тимми. Тимми был готов провалиться сквозь землю. Вдруг он круто повернулся и побежал прочь от них сквозь густые заросли.

Эмили, главный защитник Джона, закричала:

– Это неправда! Я их ненавижу. Ненавижу Тимми. Ненавижу Анжелу…

Джон пошел за Тимми. Он нашел его за старой сосной, мальчик лежал на земле, уткнувшись лицом в траву, и горько плакал.

Джон опустился на колени и положил руку на плечо Тимми.

– Все в порядке, не надо переживать.

– Я не хотел этого. Не хотел им говорить. А потом подумал, что если я расскажу Анжеле эту тайну, она мне расскажет свою. Я спросил ее, а она говорит: «Может и скажу, сначала расскажи свой секрет». Ну, я и рассказал, но только она меня обманула. И я вовсе не хотел…

– О’кей, Тимми, давай забудем об этом. Пошли.

Но мальчик ни за что не хотел возвращаться. Погруженный в думы о вероломстве Анжелы, он остался лежать на траве, тяжело вздыхая и размазывая слезы грязными руками по еще более грязной рожице.

Джон вернулся к остальным детям. Но прежняя близость не возвращалась, все испытывали чувство стыда и неловкости. Чары были развеяны. Между ними пробежала черная кошка.

Джон засобирался домой.

Там его ждала Линда, энергичная и веселая, как никогда.

Она приготовила ему ленч и села подле него. Он ел, а она отказалась от еды под предлогом раннего часа. Сидела и курила одну сигарету за другой, наблюдая за ним из под своих черных очков и болтая с ненатуральным оживлением о разных пустяках.

Они поднялись наверх. Пока он переодевался и укладывал в саквояж вещи, она болтала, не умолкая:

– Ты не против того, чтобы самому отправиться на станцию? Мне машина не понадобится, так что оставь ее там на стоянке. Мне… – Она дотронулась руками до очков, – Я не хотела бы проезжать через деревню в таком виде. Мне не хочется, чтобы они чесали языки.

Пожалуй это было единственное упоминание о случившемся. Она дошла с ним до гаража. И вот тут совершенно неожиданно сказала:

– Джон, прошу тебя, обещай мне одно… Я не против Мака. Даю тебе слово, я согласна на все, но только если это будет Мак. Но не обращайся ни к кому другому. Я имею в виду, если его нет на месте или что-то такое… Прошу тебя.

Он посмотрел, на нее. Губы у нее дрожали. И тут только он понял, в каком мучительном состоянии она пребывала всё утро и каких огромных усилий ей стоило принять такое решение.

– Конечно, – сказал он, почувствовав, как у него снова возродилась надежда. Даже неприятный эпизод с детьми как-то потускнел и потерял свою остроту,

– Ладно, я вернусь к завтрашнему вечеру.

– Да, да, я знаю. И, Джон…

Она замолчала.

– Да?

– В отношении Стива… что я тебе сказала. Ты прав. Это была выдумка. Я сама не знаю, что мне взбрело в голову. Не знаю…

– О’кей, Линда. До свидания.

– До свидания.

Ну и как водится, она встала возле кухонной двери, и махала ему рукой, пока он выводил машину на дорогу.

Проводник объявил их остановку. Бред снял с полки саквояжи и они двинулись к выходу.

Старый седан стоял на том же месте, где его оставил Джон. Возле бьюика Кейри радостно махала рукой Викки. Когда они подошли, она поцеловала их обоих.

– Ну, Джон, великое дело сделано?

– Сделано.

Она пожала его руку.

– Линда поймет, я уверена. Если у вас появится желание, приходите к нам вдвоем. Папа уехал в Спрингфилд, и мама, понятно, гостила у меня. Две брошенные женщины тоскливо коротали время. Но папа вернулся и забрал ее. Так что заходите.

Распрощавшись с Кейри, Джон подумал, что все будет хорошо, насколько этого можно ожидать в данных обстоятельствах. Конечно, три недели, оставшиеся до возвращения Мака Аллистера, не выходили у него из головы, но, в конце концов, это всего три недели. Он так жил вот уже несколько лет. Разве три лишние недели могли что-то изменить?

В Стоунвилле он вспомнил, что надо забрать почту. Он все еще ждал «Художественное обозрение», с критикой на его выставку. Может, журнал пришел?

Джон остановил машину перед маленьким невзрачным почтовым отделением в центре деревни. Миссис Джонс всегда возвращалась после ужина и не закрывала его до восьми или даже до восьми тридцати.

На почте было несколько человек. Кого-то из них он знал и поздоровался, но никто не ответил. Его почтовый ящик находился у самого окна, где сидела миссис Джонс, возившаяся с марками. Он вынул почту (журнала так и не было), и улыбнулся почтмейстерше. На какую-то долю секунды она посмотрела на него пустым взглядом и тут же снова демонстративно обратилась к своим маркам.

И тут Джона осенило! Обстановка на почте была не просто безразличная, а враждебная. Так вот оно что… Эпизод в доме Кейри стал достоянием всей деревни, причем, один Бог знает в каком искаженном виде он передается из уст в уста. Прежде он был всего лишь комической фигурой, чудаковатым чужаком, а теперь приобрел новое качество. Человек, избивающий свою жену, – дегенерат, городское отребье.

Он вышел с почты, при гробовом молчании, вернулся к машине и поехал дальше. Все это не Имеет значения, твердил он себе. Он не пытался завязать дружбы в деревне точно так же, как и в кружке Кейри. Единственно, чего он хотел от Стоунвилла, это чтобы его оставили в покое. Но воспоминание о только что продемонстрированной всеобщей обструкции не могло изгладиться из его памяти, потому что прямой виновницей ее была все та же Линда. Ведь они отвергали не подлинного Джона Гамильтона, которого никто даже не знал. Их возмущал тот Джон Гамильтон, которого создала для них злая воля Линды. Теперь он вел машину сквозь лес. Дорога нырнула с холма вниз и снова поднялась к ее вершине. Отсюда был крутой поворот к деревянному мосту. Не снижая скорости, он проехал по подъездной дорожке и остановился перед дверью в кухню.

Линды на кухне не было. С криком «Линда!» Джон вошел в холл, и буквально окаменел. Помещение было в хаотическом состоянии. Все его картины сорваны со стен, пластинки и коробки с магнитофонными лентами вытащены из тумбочек и валялись на полу. Половина пластинок была разбита, а картины изрезаны, как будто кто-то орудовал острым ножом. Даже проигрыватель и магнитофон были сброшены со своих мест.

Он смотрел на разоренное гнездо, и ему казалось, будто это случалось и прежде. А может, он все время этого ждал, но не желал признаться даже самому себе? И это, наконец, произошло. Дурное предчувствие переросло в ужас, когда он представил себе Линду с ножом в руке. Вот она разбрасывает пластинки, лицо у нее дикое, искаженное, она болтает что-то нечленораздельное. Он закрыл лицо руками.

И вдруг явственно почувствовал ее присутствие в доме, скорее, присутствие ее безумия. Оно пронизывало воздух, отравляя его, как ядовитый газ.

«Где она? – подумал Джон, – мне необходимо ее найти. Найти и убедиться».

И тут он заметил пишущую машинку. Обычно, она стояла в студии, но сейчас она находилась на столике в углу. Из нее торчал лист бумаги с текстом.

Джон пробрался к машинке между осколками пластинок и кусками полотен и вытащил записку.

Она была полностью напечатана. Даже подпись…

«Ты ведь никогда бы не подумал, что я решусь на такое, да? Так вот, тут ты ошибся: во всяком случае я нашла в себе силы избавиться от всего этого. Так что ищи себе другую женщину, которая станет твоей верной женой и рабой, чтобы ты мог ею помыкать и над ней измываться…

Найди другую, если сумеешь, меня же, могу поспорить, ты никогда не найдешь…

Счастья я тебе не желаю

Прощай навсегда.

Линда»