Дыра дырой,

                        ни хорошая, ни дрянная —

немецкий курорт,

                               живу в Нордернее^{75}.

Небо

          то луч,

                      то чайку роняет.

Море

          блестящей, чем ручка дверная.

Полон рот

красот природ:

то волны

                приливом

                                 полберега выроют,

то краб,

              то дельфинье выплеснет тельце,

то примусом волны фосфоресцируют,

то в море

                 закат

                           киселем раскиселится.

Тоска!..

Хоть бы,

                что ли,

                            громовий раскат.

Я жду не дождусь

                                 и не в силах дождаться,

но верую в ярую,

                               верую в скорую.

И чудится:

                   из-за островочка

                                                  кронштадтцы

уже выплывают

                            и целят «Авророю».

Но море в терпеньи,

                                     и буре не вывести.

Волну

           и не гладят ветровы пальчики.

По пляжу

                 впластались в песок

                                                    и в ленивости

купальщицы млеют,

                                   млеют купальщики.

И видится:

                   буря вздымается с дюны.

«Купальщики,

                        жиром набитые бочки,

спасайтесь!

                     Покроет,

                                     измелет

                                                    и сдунет.

Песчинки — пули,

                               песок — пулеметчики».

Но пляж

                буржуйкам

                                    ласкает подошвы.

Но ветер,

                  песок

                             в ладу с грудастыми.

С улыбкой:

                   — как всё в Германии дешево! —

валютчики

                   греют катары и астмы.

Но это ж,

                 наверно,

                                 красные роты.

Шаганья знакомая разноголосица.

Сейчас на табльдотчиков,

                                           сейчас на табльдоты

накинутся,

                  врежутся,

                                    ринутся,

                                                   бросятся.

Но обер

               на барыню

                                   косится рабьи:

фашистский

                     на барыньке

                                           знак муссолинится.

Сося

          и вгрызаясь в щупальцы крабьи,

глядят,

             как в море

                                закатище вклинится.

Чье сердце

                      октябрьскими бурями вымыто,

тому ни закат,

                         ни моря рёволицые,

тому ничего,

                       ни красот,

                                         ни климатов,

не надо —

                    кроме тебя,

                                         Революция!