Уважаемые

    товарищи потомки!

Роясь

     в сегодняшнем

         окаменевшем г…,

наших дней изучая потемки,

вы,

 возможно,

      спросите и обо мне.

И, возможно, скажет

         ваш ученый,

кроя эрудицией

          вопросов рой,

что жил-де такой

       певец кипяченой

и ярый враг воды сырой.

Профессор,

    снимите очки-велосипед!

Я сам расскажу

      о времени

          и о себе.

Я, ассенизатор

      и водовоз,

революцией

       мобилизованный и призванный,

ушел на фронт

      из барских садоводств

поэзии —

    бабы капризной.

Засадила садик мило,

дочка,

  дачка,

     водь

       и гладь —

сама садик я садила,

сама буду поливать.

Кто стихами льет из лейки,

кто кропит,

    набравши в рот —

кудреватые Митрейки,

         мудреватые Кудрейки^{337} —

кто их к черту разберет!

Нет на прорву карантина —

мандолинят из-под стен:

«Тара-тина, тара-тина,

т-эн-н…»^{338}

Неважная честь,

       чтоб из этаких роз

мои изваяния высились

по скверам,

    где харкает туберкулез,

где б… с хулиганом

          да сифилис.

И мне

     агитпроп

      в зубах навяз,

и мне бы

       строчить

       романсы на вас —

доходней оно

      и прелестней.

Но я

  себя

   смирял,

       становясь

на горло

      собственной песне.

Слушайте,

        товарищи потомки,

агитатора,

    горлана-главаря.

Заглуша

   поэзии потоки,

я шагну

   через лирические томики,

как живой

    с живыми говоря.

Я к вам приду

      в коммунистическое далеко

не так,

   как песенно-есененный провитязь.

Мой стих дойдет

       через хребты веков

и через головы

      поэтов и правительств.

Мой стих дойдет,

       но он дойдет не так, —

не как стрела

     в амурно-лировой охоте,

не как доходит

      к нумизмату стершийся пятак

и не как свет умерших звезд доходит.

Мой стих

   трудом

      громаду лет прорвет

и явится

      весомо,

          грубо,

            зримо,

как в наши дни

      вошел водопровод,

сработанный

     еще рабами Рима.

В курганах книг,

      похоронивших стих,

железки строк случайно обнаруживая,

вы

     с уважением

      ощупывайте их,

как старое,

    но грозное оружие.

Я

   ухо

    словом

        не привык ласкать;

ушку девическому

       в завиточках волоска

с полупохабщины

       не разалеться тронуту.

Парадом развернув

          моих страниц войска,

я прохожу

    по строчечному фронту.

Стихи стоят

     свинцово-тяжело,

готовые и к смерти

          и к бессмертной славе.

Поэмы замерли,

      к жерлу прижав жерло

нацеленных

     зияющих заглавий.

Оружия

   любимейшего

         род,

готовая

   рвануться в гике,

застыла

   кавалерия острот,

поднявши рифм

      отточенные пики.

И все

    поверх зубов вооруженные войска,

что двадцать лет в победах

           пролетали,

до самого

    последнего листка

я отдаю тебе,

     планеты пролетарий.

Рабочего

       громады класса враг —

он враг и мой,

      отъявленный и давний.

Велели нам

    идти

          под красный флаг

года труда

    и дни недоеданий.

Мы открывали

      Маркса

         каждый том,

как в доме

    собственном

          мы открываем ставни,

но и без чтения

         мы разбирались в том,

в каком идти,

     в каком сражаться стане.

Мы

 диалектику

      учили не по Гегелю.

Бряцанием боев

          она врывалась в стих,

когда

     под пулями

       от нас буржуи бегали,

как мы

   когда-то

      бегали от них.

Пускай

   за гениями

       безутешною вдовой

плетется слава

      в похоронном марше —

умри, мой стих,

      умри, как рядовой,

как безымянные

      на штурмах мерли наши!

Мне наплевать

      на бронзы многопудье,

мне наплевать

      на мраморную слизь.

Сочтемся славою —

            ведь мы свои же люди, —

пускай нам

    общим памятником будет

построенный

      в боях

            социализм.

Потомки,

    словарей проверьте поплавки:

из Леты

      выплывут

       остатки слов таких,

как «проституция»,

          «туберкулез»,

                «блокада».

Для вас,

   которые

       здоровы и ловки,

поэт

  вылизывал

         чахоткины плевки

шершавым языком плаката.

С хвостом годов

       я становлюсь подобием

чудовищ

      ископаемо-хвостатых.

Товарищ жизнь,

         давай

         быстрей протопаем,

протопаем

    по пятилетке

          дней остаток.

Мне

 и рубля

    не накопили строчки,

краснодеревщики

       не слали мебель на дом.

И кроме

   свежевымытой сорочки,

скажу по совести,

       мне ничего не надо.

Явившись

    в Це Ка Ка

         идущих

            светлых лет,

над бандой

    поэтических

          рвачей и выжиг

я подыму,

    как большевистский партбилет,

все сто томов

      моих

          партийных книжек.