Аудитория

     сыплет

        вопросы колючие^{221},

старается озадачить

            в записочном рвении.

— Товарищ Маяковский,

           прочтите

               лучшее

ваше

     стихотворение. —

Какому

   стиху

     отдать честь?

Думаю,

   упершись в стол.

Может быть,

     это им прочесть,

а может,

    прочесть то?

Пока

  перетряхиваю

        стихотворную старь

и нем

  ждет

     зал,

газеты

   «Северный рабочий»

            секретарь

тихо

  мне

    сказал…

И гаркнул я,

     сбившись

         с поэтического тона,

громче

   иерихонских хайл:

— Товарищи!

      Рабочими

           и войсками Кантона

взят

  Шанхай!^{222}! —

Как будто

     жесть

        в ладонях мнут,

оваций сила

      росла и росла.

Пять,

     десять,

     пятнадцать минут

рукоплескал Ярославль.

Казалось,

    буря

      вёрсты крыла,

в ответ

   на все

      чемберленьи ноты

катилась в Китай, —

         и стальные рыла

отворачивали

      от Шанхая

           дредноуты.

Не приравняю

      всю

        поэтическую слякоть,

любую

   из лучших поэтических слав,

не приравняю

      к простому

           газетному факту,

если

  так

   ему

     рукоплещет Ярославль.

О, есть ли

     привязанность

           большей силищи,

чем солидарность,

        прессующая

              рабочий улей?!

Рукоплещи, ярославец,

         маслобой и текстильщик,

незнаемым

     и родным

         китайским кули!

1927