Существует ли хороший и дурной вкус? Да, без сомнения, хотя люди и расходятся во взглядах, нравах и обычаях.
Наилучший вкус в любом роде искусства проявляется в возможно более верном подражании природе, исполненном силы и грации.
Но разве грация обязательна? Да, поскольку она заключается в придании жизни и приятности изображаемым предметам.
Никто не станет спорить, что если один из двух людей груб, а другой утончен, то вкуса больше у второго.
Еще до того, как наша литература достигла наивысшего расцвета, Вуатюр, который, несмотря на свое пристрастие к пустячкам, иногда отличался тонкостью и приятностью, написал великому Конде по случаю его болезни:
Всего важнее – быть в живых,
Должны вы это знать и сами.
Простите мне мой дерзкий стих –
Но что находите вы в них,
В опасностях, любимых вами?
Давным-давно известно всем –
Вы дивной доблестью богаты,
И если б Амадиса шлем,
Его волшебный меч и латы
Хранили вас, от пуль закляты,
Поверьте мне, я был бы нем.
Но маги слабы стали ныне,
Таких доспехов нет в помине,
Увы! – повывелись они.
Всех без разбору ждет могила:
Кровь труса или кровь Ахилла
Равно струится в наши дни.
Но если так, и смерть спокойно
В любую голову свинец
Швыряет – и всему конец! –
Тот, у кого она достойна,
Ее обязан уберечь,
А вашу голову подавно
Нельзя ронять бесцельно с плеч.
О, не рискуйте своенравно,
Не торопитесь в землю лечь!
Что б там надежда ни шептала –
Величия как не бывало,
Когда земной кончаем срок.
Сеньор, сеньор, как это мало –
В гробу лежащий полубог!
Эти стихи до сих пор почитаются написанными со вкусом, они – лучшее из всего, созданного Вуатюром.
И в ту же пору Л’Этуаль[265], слывший гением, Л’Этуаль, один из пяти авторов, работавших над трагедиями кардинала Ришелье, Л’Этуаль, один из судей Корнеля, сочинил, уже после Малерба[266] и Ракана[267], такие стихи:
Кабак! Преславная обитель!
Я твой всегдашний посетитель,
И ужинать вольготней мне
В кругу приятелей любезных
Не на голландском полотне,
А на салфетках затрапезных.
Не найдется читателя, который не согласился бы, что стихи Вуатюра – стихи придворного, наделенного хорошим вкусом, а стихи Л’Этуаля написаны грубым невежей.
Досадно, что о Вуатюре приходится говорить: на сей раз он проявил вкус. Во множестве стихов… он показал вкус отвратительный. […]
Разве пресловутое «Письмо карпа щуке», принесшее ему такую известность, не отличается принужденным острословием, чрезмерной растянутостью и разве не весьма далеко оно от природы? Не перемешаны ли в нем тонкость и грубость, истинное и ложное? Достойно ли говорить великому Конде, прозванному щукой в придворном кружке, что при его имени «у китов на севере проступают капли пота» и что приближенные императора не раз подумывали, как бы зажарить его и съесть, слегка посолив?
Свидетельствуют ли о хорошем вкусе бесконечные послания, писанные для того только, чтобы показать свое остроумие в игре слов и неожиданных концовках? Разве не противно, когда Вуатюр говорит великому Конде по случаю взятия Дюнкерка: «Убежден, что вы могли бы взять и Луну зубами»!
Думается, что дурной вкус был привит Вуатюру Марино[268], явившимся во Францию вместе с королевой Марией Медичи. Вуатюр и Костар[269] часто цитируют его как образец в своих письмах. Они восхищаются его описанием розы, дочери апреля, девственницы и королевы, которая сидит на престоле, усеянном шипами, в золотом венце и алом плаще, величественно держа свой скипетр из цветов, в окружении сладострастных зефиров – своих придворных и министров. […]
Дурной вкус Бальзака[270] был иного свойства. Его дружеские письма поразительно напыщенны. Кардиналу Лавалетту[271] он пишет, что ни в Ливийских пустынях, ни в пучине моря никогда не водилось столь жестокого чудовища, как подагра и что ежели бы тираны, самая память коих нам ненавистна, располагали подобным орудием пыток, то они терзали бы христианских мучеников именно ломотою.
Все эти напыщенные преувеличения, нескончаемые размеренные периоды, противные эпистолярному стилю, все это пустопорожнее витийство, уснащенное латынью и греческим, по поводу двух достаточно посредственных сонетов, о которых якобы спорили двор и город, или по поводу жалкой трагедии «Ирод-детоубийца» принадлежат эпохе, когда вкус еще не был воспитан. И даже «Цинна» и «Письма к провинциалу»[272], поразившие нацию, еще не очистили ее от ржавчины.
Знатоки различают даже в творчестве одного человека время, когда его вкус только воспитывался, время, когда он совершенно образовался, и время упадка. Кто, будучи хоть немного образован, не почувствует, сколь разительно отличаются прекрасные сцены «Цинны» от двадцати последних трагедий того же автора?
Когда Отон в любви Камилле изъяснялся[273],
Он был ли пылок с ней? Иль холоден остался?
Как слушала она? И что он говорил?
И быстро ли ее словами покорил?
Есть ли среди людей, причастных к изящной словесности, хоть один, который не заметит, что вкус Буало в «Поэтическом искусстве» куда совершеннее, нежели в «Сатире о парижских затруднениях», где он рисует кошек на водосточных трубах и где вкус его еще весьма далек от тонкости?
Как малое дитя, тот плачет и мяучит,
А тот рычит, как тигр, – должно быть, голод мучит, –
И в довершение, чтоб доконать меня,
Вдруг начинается мышей и крыс возня.
Ежели бы он тогда вращался в хорошем обществе, ему посоветовали бы употребить свой талант на предметы более достойные, чем кошки, крысы и мыши.
Подобно тому как постепенно воспитывает свой вкус художник, воспитывает вкус и нация. Веками она коснеет в варварстве, пока не забрезжит на ее небосклоне слабая заря, затем, наконец, наступает ясный день, вслед за которым нацию ждут лишь долгие, печальные сумерки.
Мы давно пришли к убеждению, что, несмотря на все старания Франциска I[274] привить французам вкус к изящным искусствам, истинный вкус утвердился только ко времени Людовика XIV; мы уже сетуем, что настали времена упадка.
Греки в эпоху Восточной Римской империи не скрывали, что утратили вкус, который господствовал в пору Перикла. Современные греки соглашаются, что у них вкуса нет вовсе.
Квинтилиан признавал, что вкус римлян к его времени испортился.
Мы уже говорили в статье «Драматические искусство», как сетовал Лопе де Вега на дурной вкус испанцев.
Итальянцы первыми заметили признаки всеобщего упадка вскоре после бессмертного «seichento»[275] и увидели, как у них на глазах гибнет большинство искусств, ими созданных.
Аддисон часто нападает на дурной вкус своих соотечественников в разных родах искусства, то смеясь над статуей адмирала в квадратном парике, то выражая презрение к каламбурам в серьезных произведениях, то порицая введение шутов в трагедию.
Но если лучшие умы какой-либо страны сходятся на том, что их отечеству в отдельные времена недоставало вкуса, то же самое может быть подмечено и соседями, если очевидно, что среди нас у одного человека вкус хороший, а у другого – дурной, ничуть не менее очевидно, что из двух современных наций одна обладает вкусом грубым и неразвитым, а другая – тонким и естественным.
К сожалению, когда произносишь вслух подобные истины, вызываешь возмущение всей нации; точно так же человек с дурным вкусом становится на дыбы, когда хочешь его поправить.
Лучше уж подождать, пока нацию, у которой вкус развит, наставят время и образцы. Так, испанцы уже приступили к преобразованию своего театра, а немцы пытаются его у себя создать.