Статья «Гений» в большом Словаре[246] была писана людьми, отнюдь ему не чуждыми. Мы позволим себе сказать после них только несколько слов.

Некогда у каждого города, каждого человека был свой гений; если человек создавал нечто необыкновенное, люди воображали, что он вдохновляем гением. Девять муз были девятью гениями, к ним обращали мольбы, вот почему Овидий говорит:

Но, в сущности, есть ли гений нечто иное, нежели талант? И что такое талант, если не счастливое предрасположение к какому-либо искусству? Почему мы говорим génie de la langue – «дух языка»? Да потому, что в каждом языке есть свои окончания, свои артикли, свои причастия, свои более или менее длинные слова, следовательно, необходимо наличествуют некие свойства, которых нет у других языков.

Дух французского языка наилучшим образом приспособлен для беседы, ибо его построение, по необходимости простое и правильное, никогда не стесняет ума. В греческом и латыни больше разнообразия. Мы уже заметили, в другом месте[247], что можем сказать: «Теофил позаботился о делах Цезаря», расположив слова только в этом порядке и никак иначе; в греческом же и латыни существует дюжина способов расставить пять слов этого предложения нисколько не нарушая его смысла.

Лапидарный стиль более соответствует духу языка латинского, нежели французского и немецкого.

Génie de la nation – «дух нации» – это ее характер, нравы, основные таланты и даже пороки, отличающие один народ от другого. Достаточно посмотреть на французов, испанцев и англичан, чтобы ощутить эти различия.

Мы уже говорили, что особый гений человека, проявляющийся в искусстве, не что иное, как талант, но так называют только талант, стоящий очень высоко. У скольких людей был поэтический, музыкальный, живописный талант! Было бы смешно называть их гениями.

Гений, ведомый вкусом, никогда не совершит грубой ошибки; мы не найдем их ни у Расина после «Андромахи», ни у Пуссена, ни у Рамо[248].

Гений, лишенный вкуса, впадает в грубейшие ошибки, и хуже всего то, что сам он их не замечает.