Вспаханный дерн и проломанная ограда позволяли понять, где именно «Даймлер» слетел с дороги и нырнул в поле. Машина лежала на боку — кузов помят, лобовое стекло покрыто паутиной трещин, — а вокруг нее порхали белые бабочки-капустницы. Неподалеку парочка коров угрюмо пялилась на вторгнувшегося в их владения полицейского. Молодой констебль с рыжеватыми волосами и мясистыми предплечьями делал в блокноте подобные заметки о происшествии. Он даже не обернулся, когда я, неловко перебравшись через ограду, с шелестом прошагал сквозь высокую, торчавшую пучками траву. Стоя рядом с ним и дожидаясь пока он закончит строчить свои походившие на каракули первоклассника записи, я достал пачку «Честерфилда» и закурил.
Полицейский шмыгнул носом. Сунув блокнот в карман, он посмотрел на меня с тем неподражаемым видом вымученной вежливости, которую британские полицейские так хорошо умеют демонстрировать. Они вынуждают вас чувствовать себя чем-то средним между аристократом и куском дерьма, который они только что обнаружили на ботинке.
— Вы что-то хотели, сэр? — обратился он ко мне.
Я кашлянул.
— Ну да. Я услыхал об аварии и сразу же приехал.
— А, — произнес констебль. — Значит, приехали. А зачем?
Я извлек визитку.
— Пожалуй, мне лучше представиться. Меня зовут Хьюблейн. Я частный детектив. Из Штатов. Этот джентльмен был моим клиентом.
Сощурившись, констебль внимательно осмотрел визитку. Затем перевел взгляд на покореженные останки «Даймлера».
— То есть…
Я кивнул. Мне даже не пришлось притворяться, чтобы выглядеть угрюмым.
— Точно. Я должен был приглядывать за ним. Охранять. Он мне за это платил. Пару лет назад, в Нью-Йорке, я выполнил для него одну работенку. Мы вроде как остались довольны друг другом. Ну и вот…
Полицейский снова шмыгнул носом.
— Что «ну и вот», сэр?
— Вот почему я прибыл сюда. Это мой первый визит в Англию. Я всегда хотел здесь побывать, поэтому, когда он попросил меня приехать и присмотреть за ним… Что ж, это было предложение, от которого трудно отказаться.
От дороги подошел еще один молодой полицейский. Он оказался смуглым и слегка небритым; на вид ему было примерно столько же лет, сколько моему сыну-старшекласснику. Однако он проявлял такую же официозность, что и рыжеволосый.
— Мне только что позвонили из больницы, — сообщил он напарнику. — Умер по дороге.
В Саут-Даунсе вдруг сделалось очень жарко и неуютно. Я чувствовал себя старым, пропотевшим и, мягко говоря, растерянным. Внезапно обнаружилось, что я очутился в чужой стране: стою перед вежливыми полицейскими, сообщившими, что мой единственный в Англии друг (и, что еще хуже, человек, за охрану которого мне было заплачено) отправился предъявлять права на собственное облачко.
— Кто это? — спросил смуглый констебль, кивнув на меня.
Рыжеволосый передал напарнику мою визитку.
— Частный «как-то-там». Говорит, присматривал за этим мужиком… Ну, или типа того. Присматривали, сэр? Так ведь?
Я достал серый носовой платок и вытер лоб.
— Все верно. Что-то вроде негласного телохранителя. Я не оставался с ним постоянно. Сегодня он отправился повидаться с сестрой, и я как раз ехал проверить, все ли в порядке. Потом услышал от какого-то парня, что здесь произошла авария. Я и подумать не мог, что это он.
Полицейские стояли, уперев руки в боки, и взирали на меня с бычьей серьезностью.
— Прескверное дело, — сказал смуглый полицейский. — Похоже, он просто взял да и слетел прямиком с дороги. Потерял управление. Дрянь, одним словом.
Над Даунсом веял легкий морской бриз, дувший со стороны Брайтона. Если не брать в расчет разбитый автомобиль, стоял чудесный июльский денек.
— Можно заглянуть в машину? — спросил я.
— Не вижу причин для отказа, — сказал рыжеволосый. — Милости прошу.
Через траву и высокие побеги маргариток я пробрался к машине. Очевидно, прежде чем остановиться, она два или три раза перевернулась. Сорванная с петель водительская дверца была обращена к небесам. Салон оказался обильно забрызган кровью. Когда я увидел рулевую колонку, вдавленную точнехонько в переднее сиденье, мне стало ясно, что смерть, скорее всего, была сокрушительной и быстрой.
Я сглотнул и, заглянув за приборную панель, осмотрел внутренности покореженного авто. Там лежало несколько заляпанных кровью листков и сломанная роговая оправа от очков. Когда я в последний раз видел эти очки, они красовались на носу моего пожилого клиента, Уолтера Пайка. Я вздохнул — это был один из тех по-настоящему глубоких вздохов, которые звучат как «и что, черт возьми, теперь делать?» Уолтер Пайк был застройщиком и, безусловно, весьма богатым джентльменом. Ну а теперь он превратился в не более чем говяжий фарш и это была моя вина. Хуже того, в доме сестры Пайка ожидало прибытия своего горячо любимого старейшего члена надменное и влиятельное английское семейство, и никому иному, кроме как мне, придется рассказать им о случившемся.
Один из полицейских подошел и встал рядом со мной.
— Довольны? — спросил он. — Немого кроваво, правда? Не знаю, как быстро гнал старый дурень, но сюда, надо полагать, он не шибко торопился.
Я кивнул.
— Да уж.
Бросив последний взгляд в салон, я кое-что заприметил. Приборная панель из орехового дерева была полностью цела — вот только радиоприемник отсутствовал. Там, где ему полагалось находиться, зияла продолговатая дыра. Вытянув шею, я попытался отыскать радио внутри машины, однако там не обнаружилось никаких его следов.
Нетерпение полицейских возрастало.
— Ну же, сэр. Мы должны покончить с этим. Вас не затруднит оставить номер, по которому с вами можно будет связаться?
— Конечно, — сказал я и продиктовал им цифры. Записав номер своим гигантским, округлым почерком, они аккуратно закрыли свои записные книжки. Ну а моя книга только-только открывалась.
Я находился в Англии всего две недели, и помимо того, что галлон бензина стоил здесь $1.70, а пачка «Честерфилда» — $1.10, мне больше ничего не было известно ни об английской культуре, ни об англичанах. В школе нам рассказывали о Георге III, Чарльзе Диккенсе и полицейских в остроконечных шапках, но ничто не смогло подготовить меня к странному, обходительному обществу крепких орешков, какими в действительности являются англичане. Они доверху заполнены этикетом и теплым пивом, и каждый из них чувствителен к малейшим намекам косвенным или прямым на дурные манеры. Если ты не играешь по их правилам, детка, тебе определенно нечего здесь ловить.
Вот почему я был худшим в мире человеком, чтобы как-то разбираться с внезапной и ужасающей смертью моего клиента Уолтера Пайка. Он был выдающимся старым чудаком — седым, краснолицым и все время щеголявшим в твидовых костюмах. Своей жесткостью он походил на кусок пиццы недельной давности, и все же был классным. Старик владел огромным, древним, беспорядочно выстроенным особняком, что стоял на окраине приморского городка Брайтона, а его сестра Эмили — милая леди, с визитом к которой он направлялся, когда «Даймлер» ушел в свое последнее пике, — жила в еще более изысканном доме времен королевы Анны, располагавшимся прямо за Даунсом.
Я оставил разбитое авто и вернулся к своей взятой на прокат «Марине». Эти британские тачки — просто нечто. В них два фута длины, а если заглянуть под капот, тут же возникнет вопрос: куда, черт возьми, делся двигатель? Его можно отыскать глубоко внутри: он прячется за масляным фильтром и размерами не превышает один из орешков фирмы «Плантерс».
Я поехал в сторону богатого лесами Суссекского вельда. Район охоты на лис, верховой езды и богатых землевладельцев. Шелестели деревья, в воздухе витал насыщенный аромат земли и сочных трав. Если бы не чудовищная тоска по Манхэттену, думаю, я бы без промедления обосновался в тех краях.
Но… м-да, английский шик — это не по мне. Я — всего-навсего старина Гарольд Хьюблейн одутловатый ньюйоркец пяти футов и девяти дюймов ростом, с клювообразным носом и близко посаженными глазами, напоминающий тех человечков из теста, которых можно увидеть на пачках с продукцией компании «Пиллсбери». В школе меня, по очевидным причинам, называли Горчицей. Потом была служба на флоте, которая закончилась переломом ноги — это наградило меня пожизненной хромотой. Я работал уборщиком, дезинсектором, продавцом хот-догов и какое-то время чистил бассейны в Ки-Уэст. Но затем, прочитав одну из книг Микки Спиллейна, я решил все бросить и стать частным детективом. Раньше у меня была реклама в «Дейли Ньюз». Именно через нее Уолтер Пайк впервые и вышел на меня. Как я говорил, он был приятным пожилым джентльменом. Однако невозможно заработать столько бабла, сколько заработал он, и не нажить нескольких врагов. Во всяком случае, он вроде как считал, что кто-то где-то задумал сжить его со свету. Не спрашивайте меня, с чего он так решил. Старик просто потягивал свой портвейн «Тейлорс Винтаж», делал загадочный вид и не вдавался в подробности.
А теперь он был мертв. Лежал в отделении скорой помощи больницы Брайтона, точно Воппер с сыром, который кто-то уронил на тротуар. Гадство.
Я обогнал фермерскую телегу, груженную свежим сеном, от которого исходил по-настоящему чудесный аромат. Затем я свернул на узкий проселок, и примерно через десять минут езды в поле зрения возникло нагромождение древних камней — дом Эмили Пайк. Я зарулил на подъездную дорожку и остановился. Судя по машинам, все семейство уже было в сборе.
Эмили меня недолюбливала. Ей вообще не нравилась Америка и все, что с ней связано. Следует понимать, что такие старые леди, как Эмили, живут в трехсотлетних особняках и не придают этому никакого значения; большая часть их мебели и картин считались антиквариатом уже в те времена, когда Нью-Йорк был скопищем трехэтажных сараев.
Эмили выглядела так же, как ее покойный брат, и, вероятно, именно поэтому, она так никогда и не вышла замуж. Когда я выбрался из машины, Эмили стояла на заросшем плющом крыльце с кружевной шалью на плечах. Ее суровое лицо походило на пыльный саквояж, который только что извлекли из-под кровати.
— Мистер Хьюблейн, — сказала хозяйка дома. Она упорно произносила мою фамилию, как «хьюю биллин».
Я выдавил улыбку. При данных обстоятельствах это было довольно непросто.
— Мисс Пайк, — отозвался я.
— Вы случаем не видели моего брата, мистер Хьюблейн? Он должен был приехать полчаса назад. Даже час назад. Это ужасно. Разве вы не должны присматривать за ним?
Я подошел к ней и попытался взять ее за руку. Я всего лишь старался проявить сочувствие. Но поскольку брат Эмили оплачивал мою работу, она расценивала меня как слугу, а в Англии леди не позволяют слугам брать их за руки. Все, что дозволяется принимать слуге, это распоряжения.
— Мисс Пайк, — сказал я. — У меня для вас весьма серьезные новости.
Она уставилась на меня. Ее глаза напоминали парочку водянистых устриц.
— Серьезные? Вы о чем? Надеюсь, не об Уолтере? Что случилось? Вы должны рассказать мне.
— Боюсь, около часа назад Уолтер погиб в автомобильной аварии. Он ехал сюда. Машина слетела с дороги, и ваш брат разбился.
Старушка сделалась белой как мел. Этикет полетел за борт, и Эмили всем весом повисла у меня на руке. Я провел ее через крыльцо в прохладу шикарной прихожей. В углу тикали старинные часы; также в помещении стоял комод эпохи Якоба I, за который владельцы «Подержанной мебели Джейкоба», что на Восьмой авеню, отдали бы свои золотые зубы. Когда я вел Эмили Пайк через гостиную, там, едва не врезавшись в нас, возник высокий молодой человек в легком костюме кремового цвета.
— Тетя Эмили, — произнес он, четко выговаривая слова на британский манер. — С вами все хорошо? В чем дело?
— Подсобите-ка мне, — сказал я. — Она плохо себя чувствует.
Молодой человек взял Эмили под вторую руку. Вместе мы усадили ее на обтянутый парчой диванчик и оставили отдыхать.
— Произошел несчастный случай, — объяснил я. — Пришлось рассказать ей. Мистер Пайк только что погиб в автомобильной аварии.
Юноша вытаращился на меня. Он был высоким, но никому не взбрело бы в голову назвать его красавцем. Мне он напоминал Джека Николсона с торчащими зубами и красновато-лиловыми щеками. Его звали Чарльз Пайк, и он был младшим сыном старого Уолтера Пайка. Так же как отец и старший брат, юный Чарльз работал в строительном бизнесе, и, по моим прикидкам, все трое стоили от девяти до десяти миллионов фунтов. Тем, кто не умеет умножать на два, поясню: это двадцать миллионов долларов.
— Отец? Но что стряслось? Где он сейчас?
— Полиция отправила его в больницу Брайтона. Машина слетела с дороги. Они не знают, что случилось. Он был один — и на этом все. Никто ничего не знает. Я только что оттуда. Это случилось в Даунсе, сразу после Дамбы дьявола.
Юный Чарльз опустился на колени рядом с обмякшей тетей.
— Боже мой, сказал он. — Какой кошмар. О господи, я не могу поверить. Нужно сообщить остальным.
— Мне жаль, произнес я. Больше мне было нечего сказать.
Я обвел взглядом гостиную и, увидав кофейные чашки и печенье, предположил, что остальное семейство находится где-то неподалеку. В этом заключается вся суть работы детектива — в умении находить подсказки.
— Все здесь? — спросил я Чарльза.
— Да… Они в саду. Вышли полюбоваться розами.
Я закусил губу. Я догадывался, что должен стать тем, кто сообщит неприятную новость всему семейству. Однако дело в том, что на сей счет у меня было странное чувство. Я не мог забыть, как старина Уолтер Пайк смотрел на меня поверх стакана с портвейном и таинственно намекал, что в один прекрасный день кто-то попытается его пришить. Вот, как я понял, что он ничего не придумывал: если никаких угроз не было вовсе, зачем тогда старик пошел на все сложности и расходы, связанные с моей доставкой из Нью-Йорка? Вы нанимаете телохранителя, только если вашему телу требуется охрана. В башку мне начала закрадываться мысль, что, возможно, Уолтер Пайк отправился в лучший из миров не по воле случая.