Кетси'Олам шла по коридорам своего корабля голой или достаточно близко к этому.

Заходила в каждый зал в каждой зоне. Они смотрели, как она входит, — её команда, её пассажиры. Голос старухи, занявшей место корабельного интерфейса, сказал им, что делать, но не почему. Они смотрели, как она идёт и поёт, и один за другим подходили к ней.

«Спой колыбельную звёздных морей,

Пусть мне приснится костюм мой скорей.

Не испугает пустыни жара,

Не заразят дождевые леса,

В космосе даже не тронут хлада:

У меня есть костюм, у костюма есть я».

Большинство из них никогда раньше не видели кварианца без костюма. Дрелл подошёл к ней и нерешительно встал рядом, как настороженная собака возле нового щенка. Они дышали воздухом, которым дышала она. Они осторожно потянулись, и одного за другим она брала за руки и сжимала их, прикасаясь плотью к плоти — каждая клеточка её тела содержала возможность избавления. Они стояли так близко, достаточно близко для того, чтобы заразиться её целительной инфекцией. По её щекам потекли слёзы; ханар дотронулся до них и вытер, и Кетси'Олам притворилась, что это значило, что они её простили. Ребёнок-элкор почувствовал её запах и позволил её пальцам скользнуть по своим складкам. Батарианцы были грубее, они обзывали её, собравшись в рычащую толпу, и с ними она не смогла притвориться. Один из них плюнул в неё. Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного. Казалось, что в сердце выстрелили из винтовки.

И всё это время она тряслась и дрожала, и на её бледном теле выступали мурашки, когда она входила в зоны, не предназначенные для неё — для её анатомии, дыхания, для её удобства. Всё это время она плакала и пела.

«Я люблю свою мать за её доброту,

И люблю я отца за его правоту.

Я люблю наш корабль, плывущий сквозь тьму,

И наш дом, за который мы бьёмся, люблю.

Но вот что я люблю, как и утро — рассвет?

Что хранит мою жизнь, коли сил своих нет?

Я люблю мой костюм, и он любит в ответ».

Кетси'Олам подумала о родителях, сгоревших дотла на своём корабле. Она подумала об ощущениях, когда водоросли с Эринле проникали в её легкие, ползали у неё внутри, ловили её в плен. Она подумала о Сенне'Нире времён их молодости, весёлом и сердечном. Она подумала о Малаке'Рафе, его промашке и о том, что они с ним сделают, когда её не станет. Она сделала всё, что могла, на этой прогулке покаяния. Коснулась всех, хотя это выворачивало её желудок, эта близость кожи с кожей, плоти с плотью, без костюма, без защиты.

«Она была бы прекрасна, — подумала она. — Моя Андромеда была бы прекрасна».

Наконец она рухнула в зоне волусов, в последней из них. Аммиак заставлял кожу закипать, от давления её глазные яблоки вылезали из орбит. Она упала на пол, а они столпились вокруг неё в кучку, громко и неровно дыша, нуждаясь в лекарстве, которым её тело так сильно хотело поделиться.

Несмотря на всё, что она уже сделала, Кетси'Олам старалась продержаться как можно дольше. В ядовитых парах она пела как можно громче, цепляясь за остатки жизни, за последнюю строчку своего долгого путешествия в темноту.

«Однажды под небом открытым смогу

Построить свой дом на речном берегу.

И на пустырях я цветы посажу:

На родине можно забыть тесноту.

Увижу Раннох ли? Хотелось бы знать…

Коснусь ли земли, в коей предки лежат?

Уснём мы спокойно под шум корабля,

Я и костюм мой,

Костюм мой и я».

Когда всё закончилось, «Кила Си'ях», как парусный корабль, понёсся в ночи, а за ним последовал серебряный след. Это были замёрзшие, блестящие тела любимых, упокоившихся в недрах космоса, и среди них единственный без язв и крови — Малак'Рафа и его остекленевшие глаза, обращённые назад, к Млечному Пути.