Павел был человеком из его мира. Обладая живым характером, он оказался просто отличным собеседником — с яркими, красочными описаниями прежде знакомых вещей и не ослабеваемым чувством юмора. Он умел — и это было тонкое искусство — быть серьезным там, где чувствовалась душевная тонкость или трагичность, и рассмешить там, где нужно было смешить, потому что излишняя серьезность могла обернуться бедой.

Появление Павла оказалось глотком свежего воздуха, и Нун по-другому воспринял свое заключение. Впервые в этом аду появились какие-то светлые ноты.

Они говорили часами. Казалось, Павла интересовало абсолютно все. Он постоянно задавал очень интересные, умные вопросы, и было огромным удовольствием на них отвечать. В эти дни им несказанно повезло. Ни Анатолия, ни Павла больше не вызывали на допросы, и они имели возможность разговаривать буквально сутками. Тем более, что говорить с Павлом было приятно и легко.

Павел прекрасно знал литературный мир, потому что среди всего прочего торговал и книгами, что было достаточно выгодно. Хорошие книги стоили больших денег.

Подпольный рынок книг существовал всегда, и Павел чувствовал себя в нем достаточно свободно. Впервые, в самом начале разговора, после общего знакомства, они коснулись самой спорной и щекотливой темы — о культе Сталина. Этому способствовало письмо 25-ти, о котором прекрасно знали оба.

— Хуже сейчас, — говорил Анатолий, стараясь упорно отстаивать свою точку зрения, — сейчас это апофеоз людского лицемерия. Ты знаешь, что такое, когда все застыло, и ничего не происходит? Это застой в мозгах. Человек словно существует в отдельном коконе, состоящем из одного лицемерия. Ложь опутывает душу и навсегда остается в клетках. Наше поколение — это потерянное поколение, отравленное совком. Нужно водить нас по пустыне свыше 40 лет, чтобы умер последний представитель советского социалистического общества, рожденный в Советском Союзе. Тогда, может, в этой стране что-то и произойдет.

— При Сталине тебя бы расстреляли за такие слова! — усмехнулся Павел.

— Откуда ты знаешь, что не расстреляют сейчас? Сейчас стреляют не меньше. И разве это не хуже, чем расстрел? Я, честный человек, в жизни ничего не украл, никого не грабил, ни обманывал, сижу в тюрьме, как вор и бандит. Но, так как правит лицемерие и ложь, это мало кто понимает! — Анатолий всегда горячился в споре, и ничего не мог поделать с собой.

— Может быть, спустя столько лет и про наше время напишут письмо 25-ти, — снова усмехнулся Павел, — в этом письме, кстати, все правда. Я его читал.

— Я тоже. Все правда. Особенно подпись лауреата Сталинской премии Катаева, — сказал Анатолий.

— Я видел Катаева в Москве, когда был там месяц назад, — Павел вздохнул. — Мы знакомы лично. Талантливый человек, но ты знаешь, что он делает с собой? Он страшно пьет, запоями, по нескольку дней. И за все это время не написал ни строчки.

— Нечистая совесть покоя не дает, — зло фыркнул Анатолий.

— Зря ты так, — в голосе Павла послышался укор. — Ты не можешь не признать, что появление такого письма — это глоток свежего воздуха! Возможность впервые сказать и услышать правду.

— Особенно здесь, в тюрьме, — парировал Анатолий ему в тон.

Письмо, о котором они говорили, появилось несколько месяцев назад. 14 февраля 1966 года большая группа представителей советской науки и искусства, в том числе: академики Лев Арцимович, Петр Капица, Андрей Сахаров, Игорь Тамм, художники Павел Корин, Юрий Пименов, писатели Виктор Некрасов, Константин Паустовский, Борис Слуцкий, Владимир Тендряков, Корней Чуковский, Валентин Катаев, актеры и режиссеры Олег Ефремов, Андрей Попов, Михаил Ромм, Иннокентий Смоктуновский, Георгий Товстоногов, Марлен Хуциев, балерина Майя Плисецкая подписали письмо на имя Леонида Брежнева.

«В последнее время в некоторых выступлениях и статьях в нашей печати проявляются тенденции, направленные, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина. Нам до сего времени не стало известно ни одного факта, ни одного аргумента, позволяющих думать, что осуждение культа личности было в чем-то неправильным.

Напротив, трудно сомневаться, что значительная часть разительных, поистине страшных фактов о преступлениях Сталина, подтверждающих абсолютную правильность решений обоих съездов, еще не предана гласности. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм партийной и государственной жизни.

Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ этого никогда не простит. Вопрос о реабилитации Сталина не только внутриполитический, но и международный вопрос. Какой-либо шаг в направлении к его реабилитации, безусловно, создал бы угрозу нового раскола в рядах мирового коммунистического движения».

«Реабилитация» Сталина действительно готовилась. Но руководство страны решило все-таки от официальных заявлений по этому поводу воздержаться. Просто перестали появляться публикации, напоминающие о «злоупотреблениях» во время культа личности, и, наоборот, пошли в производство книги и фильмы, где одним из действующих лиц был Сталин, изображенный в сдержанно-положительном плане.

А 29 марта 1966 года открылся 23 съезд КПСС. На нем Брежневу было присвоено звание Генерального Секретаря, которое было только у Сталина.

Однако многие представители культуры восприняли возможность появление такого письма как глоток свежего воздуха. Несмотря на страх, бывший после процесса Синявского — Даниэля.

Но ожидания улучшений закончились так же быстро, как и появились. Очень скоро стало ясно, что в среде писателей будет продолжаться и углубляться серьезный раскол. Миллионные тиражи, льготы от государства, немыслимые материальные блага в виде дач и квартир — все это было возможно при полной поддержке официального курса власти, полного восхваления той социалистической «реальности», которую, покрытую полировкой и глянцем, пытались донести до рядового советского гражданина.

Партия и руководство СССР прекрасно понимали важность кино и книг в пропаганде своих идеалов, а потому работа в этих направлениях была весьма серьезной. Поэтому раскол происходил постоянно.

Так, группа известных писателей составила ходатайство о том, что готовы взять на поруки Андрея Синявского ради досрочного освобождения писателя из лагеря.

Но, выступая на съезде 1 апреля 1966 года, Михаил Шолохов, титулованный и обласканный советской властью писатель, сказал следующее: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием, ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни!»

После этой речи Корней Чуковский записал в дневнике: «Подлая речь Шолохова — в ответ на наше ходатайство взять на поруки Андрея Синявского так взволновала меня, что я, приняв утроенную дозу снотворного, так и не смог заснуть… Черная сотня сплотилась и выработала программу избиения и удушения интеллигенции».

Это было чистой правдой. Интеллигенция, в которой упорно отказывались видеть интеллектуальную элиту, становилась классом-изгоем. И ужесточение расправы с этим непокорным классом, способным думать, в полной мере ощутил на себе Анатолий Нун.

Об этом и о многом другом говорили в камере, и Павел постоянно спрашивал мнение Анатолия по каждому вопросу, чем несказанно ему льстил. Что касается Анатолия, то, обреченный на долгое и страшное молчание, он с удовольствием и радостью открывал свою душу, не утаивая ни одной мысли.

К вечеру первого дня, когда они говорили так достаточно откровенно, за Павлом вдруг пришли. Но увели без вещей. Через полчаса Павел вернулся.

— В медпункт водили, укол делать, — так же жизнерадостно отрапортовал он, — доктор постоянно делать велел. Хроническое заболевание почек у меня. Вот, боятся, чтобы не умер. Потому и делают.

Ночью Анатолию приснился тяжелый и плохой сон. И, проснувшись, он больше не смог заснуть, только сидел на койке. Где-то через час Павел открыл глаза.

— Почему не спишь? — он тоже уселся на койке, по-турецки скрестив ноги, и прислонился к стене.

— Сон плохой видел. Один человек приснился. И вот, думаю, встречу ли когда-то этого человека.

— Твой родственник, друг? — В глазах Павла зажегся интерес.

— Нет. Это женщина, — Анатолий горько вздохнул.

— Дама сердца? — скабрезно осклабился Павел.

— Ничего подобного! Мне сложно определить. Просто, наверное, знакомая. Мы однажды встретились на одной вечеринке. И она перевернула для меня целый мир.

— Расскажи, — Павел приготовился слушать.

— А нечего и рассказывать, — Анатолий пожал плечами, — ничего не было. Мы говорили о многом. Говорили о таких вещах, которые лучше совсем не вспоминать, всю ночь напролет. Ее звали Альбина. Очень красивая и умная девушка. А утром мы расстались.

— И ты ее не нашел потом? Почему же не искал? — удивился Павел.

— Это не так просто было сделать. Я тогда жил с этой… медсестрой из поликлиники, дура дурой. После в ее сторону смотреть не мог. Но я все-таки отвечал за эту дуреху! Как я мог искать?

— Странные у тебя представления о жизни! — Павел передернул плечами. — Я бы нашел. Я бы обязательно ее нашел!

— Я думал, что… Впрочем, это уже не важно.

— Нет, ты скажи! Если уж говорить, то говорить обо всем. Мы же друзья.

— Хорошо. Я скажу тебе правду. Видишь ли, тогда я подал документы на выезд и думал, что уеду. Поэтому не хотел тревожить ее душу.

— Документы на выезд? Куда ты хотел уехать? — у Павла округлились глаза.

— Я хотел уехать в Израиль. Мне посоветовали друзья попробовать. Думал, что уеду, устроюсь там и выпишу свою сестру Розу. Конечно, причиной выезда были родственники, воссоединение семьи. Никаких родственников на самом деле у меня не было. Мне помогали это сделать.

— Кто помогал?

— Есть люди, которые занимаются этим. Помогают евреям выезжать. С этими людьми меня познакомил мой друг Сема Лифшиц.

— Сема Лифшиц, — повторил Павел, словно запоминая.

— Да, это были знакомые Семы. Я очень хотел уехать, давно. Но я получил отказ, — Анатолий жестко и горько усмехнулся, — я отказник, и не скрываю этого. Я так хотел уехать из места, где я враг.

— Почему враг? — В голосе Павла прозвучала серьезность.

— Ты думаешь, я это знаю? — В улыбке Анатолия, появившейся на его губах, была печаль. — Ты слышал это слово — «отказник»? Это люди, которые хотели уехать из страны, где в них видели постоянных врагов. Но им отказали в надежде.

— Я не понимаю этого — уезжать, — сказал Павел, — это выглядит как предательство. Предательство своей страны.

— Серьезно? — Анатолий усмехнулся. — Какой страны? И чего предательство? Предательство страны, которая уже тебя предала? А ты не думал по-другому — о том, что это выглядит как попытка спасти и сохранить себя?

— Ты преувеличиваешь, — в голосе Павла почему-то зазвучала неуверенность.

— Разве? — Анатолий продолжал улыбаться. — Ты знаешь, как это, постоянно идти туда, где тебя не ждут? Знать, что ты никому там не нужен? Тебе не рады. Каждый твой промах вызывает радость. Каждая твоя рана — смех. Представь, как это — жить так изо дня в день. Всегда ненужным. Всегда вызывающим раздражение, злость и зависть. Ты сможешь это пережить?

— Нет, — быстро ответил Павел и тут же поправился: — Нет, но…

— А я живу так всю свою жизнь. И не один я. Скажи, почему я, человек с университетским образованием, развитым умом и кое-какими знаниями… Не лучше и не хуже всех, просто обладаю знаниями и умом… Должен жить на этой советской уравниловке и подстраиваться под какого-то дебила, которому посчастливилось родиться сыном конюха или тракториста в деревне? Откуда взялся этот лозунг, что все равны? Я не хочу быть равным! Я хочу быть нужным. Приносить пользу своим умом, делать то, что я люблю. А родная страна всегда видела во мне врага.

— Снова преувеличение, — неуверенно сказал Павел. — Просто наша страна дает всем равные возможности.

— А почему она их дает? — быстро перебил Анатолий. — Почему эти возможности равны? Они не могут быть равными изначально. Это абсурд! У меня и у тракториста разные возможности. Профессор не может быть равным дворнику. Они не могут получать одинаковую зарплату. Они НЕ РАВНЫ. Писатель не равен фрезеровщику. Это не значит, что кто-то лучше, а кто-то хуже. Они РАЗНЫЕ. Ум, знания, достижения — все это обесценено в нашей стране, превращено в ничто. Та же способность учиться. Образование не является гарантией успеха в жизни. А почему? Столько поколений умных, интеллигентных, талантливых и культурных людей уничтожалось системой на протяжении долгих лет! И сохранились потомки этого быдла, этих уничтожителей, способных давить из зависти, по приказу, ради карьеры. Потомки — такое же быдло. Они пришли во власть. И вычеркнули все, что может поколебать веру в святой фетиш их социалистического будущего. В людях, умеющих мыслить, они видят врагов! И знаешь, как звучит для них имя врага? Оно мое! Это я враг. Враг потому, что не хочу быть таким же бездумным быдлом, живущим по приказу, и мыслить так, как положено и велено всем.

— Ты говоришь опасные вещи, — нахмурился Павел.

— Я ведь уже в тюрьме, не так ли? Что еще может быть хуже, расстрел? Я так не думаю. Расстрела я не боюсь. Может, я даже попаду в рай, где смогу писать свои романы, и жить этим.

— А может, ты попадешь в ад, — хохотнул Павел.

— Ну нет! Ада не существует. Ад уже здесь, на земле. Как там у Данте? «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Тем более, что в надежде мне уже отказали.

— А вот давай представим, что ты выйдешь из тюрьмы… Ты снова будешь пытаться уехать?

— Буду, — твердо отозвался Анатолий, — буду, чтобы сохранить себя. И для этого есть весомая причина. Я не плохой и не хороший. Я просто другой. Человек с другой планеты. И я всегда буду другим. Не таким, как все.

— Ты сейчас все говоришь очень правильно. Но ты ничего не сказал о сионистских организациях.

— А сионистских организаций, которые уговаривают евреев, не существует. Это все выдумка КГБ. Эту выдумку они наклеивают на правду — на то, что есть люди, которые сознательно и добровольно хотят уехать из этой страны. Потому что нельзя всю жизнь быть врагами.

«Потепление» и надежда на свободу было столь кратковременным, что уже со второй половины 1960-х годов в еврейском национальном движении ключевой становится борьба за эмиграцию. В одном из писем в «Литературную газету» так мотивировалось стремление выехать за пределы СССР: «В Советском Союзе все евреи бесправны».

Именно в это время возникает такой феномен как «отказник». Так начали называть человека, который подал заявление на эмиграцию, а ему по тем или иным причинам было отказано. Засветившись с этой стороны и автоматически попав в разряд неблагонадежных, человек этот оказывался вовлеченным в круговорот борьбы за право на выезд из СССР.

Евреи долго и мучительно боролись за это право. Отчасти и под давлением западной общественности советские власти пошли на уступку евреям в виде разрешения выехать из страны. Однако тем самым евреи как бы подписали себе приговор — уже на формальных основаниях они становились потенциальными предателями и врагами Родины, стремясь покинуть ее.

С 1935-го по 1958 год действовал закон, по которому побег через границу или отказ вернуться из-за границы карались смертной казнью. А членам семьи перебежчика грозило 10 лет лагерей. Бежали, в основном, высокопоставленные чекисты и дипломаты, осознав, что над ними уже занесен топор и терять им больше нечего.

В начале 1966 года, находясь в Париже, советский премьер Алексей Косыгин заявил: «Если есть семьи, разобщенные войной, которые хотели бы встретить своих родственников вне СССР, или даже оставить СССР, мы сделаем все, чтобы помочь им решить эту проблему». Это событие считается началом легальной эмиграции из СССР.

Москва начала разрешать советским евреям, немцам и понтийским грекам выезд с целью воссоединения семей. Порой люди уезжали по вызову дальних или фальшивых родственников, оставляя в СССР родителей, но все понимали правила игры. Однако неукоснительно соблюдался принцип: человек, добровольно покинувший СССР, впоследствии не мог приехать даже на похороны матери.

Впервые существенную роль в эмиграции начали играть экономические мотивы. Излюбленный упрек в адрес уезжающих состоял в том, что они отправились «за колбасой».

Появился советский анекдот, отлично характеризующий эпоху. Двое евреев что-то оживленно обсуждают. К ним подходит третий и говорит: «Не знаю, о чем вы, но ехать надо!»

Многие советские граждане рассматривали возможность уехать как привилегию. Это порождало зависть и подпитывало бытовой антисемитизм.

На государственном уровне евреев начали рассматривать как «ненадежный контингент». Трудности с поступлением на престижную работу, в свою очередь, усиливали эмиграционные настроения.

Уровень эмиграции всецело зависел от текущего состояния отношений между СССР и Западом. Стоило им осложниться, и желающим начинали отказывать, нередко без всякого объяснения причин. Возникло выражение «сидеть в отказе». Иногда это состояние длилось годами, причем человека, подавшего заявление на выезд, немедленно увольняли с работы, оставляя без средств к существованию.

Глава КГБ и некоторые другие члены руководства добивались полного прекращения эмиграции, поскольку сам факт, что такое количество людей «голосует ногами» за «загнивающий капитализм», по их мнению, подрывал «морально-политическое единство советского общества».

Первая волна эмиграции началась в 1955 году и продолжалась до 1967 года. В этот период в Израиль прибыли более 12 тысяч эмигрантов. Это были в основном евреи, которые во время Второй мировой войны оказались разделены с родственниками, живущими в Израиле. Отнюдь не все из них были пожилыми. Благодаря небольшим размерам эта группа русскоязычных эмигрантов была не слишком заметна и легко абсорбировалась в Израиле, к тому же она состояла из людей, которых Израиль особенно привлекал.

Превратности «русской» эмиграции этого периода отражают ее тесную связь с политикой СССР. Она прекратилась после войны на Синае 1956 года, но затем постепенно оживлялась по мере нормализации отношений между Израилем и СССР. К началу 1966 года в Израиле было около 1900 репатриантов из СССР.

Для большинства евреев, живущих в Советском Союзе, тема эмиграции, отъезда всегда была болезненной темой. Болезненной она была и для Анатолия.

— Я снова подам на выезд через время, — сказал он, — если, конечно, выйду из тюрьмы. Надеюсь, что выйду, и после тюрьмы меня скорее выпустят.

— Поэтому ты не искал эту девушку, так? — прищурился Павел.

— Я и не буду ее искать, потому что я не хочу оставаться здесь, — просто, но твердо произнес Анатолий, — здесь, где я всегда враг.

— Но ведь должны быть люди, которые тебя любят! — воскликнул Павел.

— Я не хочу, чтобы меня любили. Я хочу, чтобы мне дали дышать.

— Кажется, я понимаю… — вздохнул Павел. — С детства слышал одну дурацкую присказку, но только теперь начинаю понимать ее смысл. «Если в доме нет воды, воду выпили жиды». Раньше я смеялся. Но теперь, слушая тебя… Я не знаю. Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Понимаю очень хорошо.