Бад старается изо все сил, чтобы колеса не скользили по этой жиже и не увязали в ней. Да еще чтобы не завалиться набок с этой чертовой гробиной. А сверху на ней сидит эта славная, но совсем свихнутая девчонка и орет ему что-то.

Мы тоже пристроились в кузове.

Бад ловко так лавировал в мутной желтой воде, глядишь, мы бы и выбрались, кабы не это бревно. Вывернулось, ё-моё, откуда ни возьмись, как гром среди ясного неба. И — прямиком на нас. Как огроменная акула, которая давно не жравши и сильно проголодалась.

— Нет! Нет! — закричала Анжела. — Задний ход!

Но бревно плыло сантиметров в двадцати от машины как раз позади Бада, и он просто не мог его заметить — пока оно не врезалось нам в бок. Бад вывернул руль, чтобы сохранить равновесие, но машина накренилась-таки, и вода начала заливаться через борт, и кузов оседал все больше и больше.

Мы вскарабкались — кто на эту штуковину, кто на крышу кабины. Мистер Акерман ругался почем зря.

Грузовик покачивало.

Крен увеличивался.

Я вообще-то был против, чтобы ехать вброд с этой гробиной в кузове. Боялся, что грузовик из-за нее увязнет — она, зараза, тяжелая. Но сейчас только эта штуковина нас и спасает, а то бы машину снесло течением.

Желтая пена все ближе и ближе, и мы закричали — да только хрен кто услышит.