— Берите, — почти грубо сказал я. — Я уже стар, а на трубку эту чересчур много претендентов. Осторожно, эта стеклянная крышечка снимается…

После отбытия высокого гостя я вызвал к себе весь институтский ареопаг, всю команду «старцев», как посвящённых в Главную Задачу, так и простых исполнителей на уровне начальников отделов. Вначале обругал за мелкие недочёты, которые, якобы, могли резануть глаза высокому гостю, потом приказал разобраться с этим в своих отделах, а потом нагнал страху длинной паузой. Пусть проникнутся, так сказать, серьёзностью положения. Бедный Гусев пошёл мертвенно бледными пятнами. Правильно, дорогой! Правильно трусишь! В твоём звании многие в два раза меньше получают, а то и вовсе своей башкой рискуют, крышуя разные сомнительные коммерческие конторы. Сидишь тут… бдишь. Вот и бди — но с пользой для меня!

— В целом Владимир Владимирович счёл нашу работу удовлетворительной, — казённым голосом проскрипел я. Жорка едва заметно усмехнулся. У Гусева было лицо человека, мучаемого поносом и успевшего всё-таки добежать до сортира. — Установку будем переделывать.

Лицо Жорки недоумённо вытянулось.

— Да, но…

— Никаких «но»! — прогремел я, — изображая начальственный гнев. — Что значит «но», Георгий Викторович? Быть может, это вам сейчас Путин передал новые зарубежные материалы? Или Борис Николаевич Ельцин подписал новый указ о назначении вас на мою должность, пока мы с Владимиром Владимировичем ходили по лабораториям?!

Жорка пожал плечами. Старый сукин сын знал меня, как облупленного. Розовый от счастья Гусев уже смотрел на него «с излишним усердием», как говаривал старый добрый несуществующий персонаж Косьма Прутков.

Я попыхтел, сдвинув брови, сделал в ежедневнике бессмысленную закорючку, чтобы все гадали, что там такое «взял на карандаш» грозный старик, и отпустил всех с Богом. Но нескольким человекам, — пятёрке посвящённых в Главную Задачу, — я велел подойти ко мне на совещание ровно через полчаса. Надо порадовать мужиков — всё-таки большое начальство нам карт-бланш дало. Не много и не мало.

Сейчас уже слишком бессмысленно углубляться в воспоминания. Однако, надо сказать, это приятно. Вообще-то, я не думал, что собственное жизнеописание составлять будет так интересно. Хотя, здесь всё равно особо заняться нечем. Ну, не совсем «нечем»… в мои обязанности входит делать вылазки наружу. Набирать, чего под руку подвернётся и вести, так сказать, наружное наблюдение. Жорка грозился установить на развалинах парочку следящих камер, но по здравому размышлению мы с ним от этой затеи отказались. Жрёт вся эта музыка не так уж и много ватт, но возни с ней — умотаться. Да и что высматривать? Если кому в голову взбредёт до нас добраться, то это только тем, кто твёрдо знает, зачем он это делает. Даже охрана, когда-то обхаживающая периметр нашей конторы, не знала, что именно находится внизу, под старой хрущовкой.

Слухи среди них ходили, конечно, шепотком, но даже те, кто бдил у двери «Осторожно!», в тире или даже в тамбуре, ведущим к станции Метро-2, ни о чём толком не догадывались. Чаще всего о «радиации» шептались. В самом метро была своя охрана, уже совсем от другого хозяйства. Тамбур в тоннеле на момент пуска Установки был перекрыт многотонной плитой — наследием холодной войны. А уж после этого всем на всё было уже наплевать.

Единственное, чего можно было опасаться, так это притащить кого-то «на плечах». Много раз мне снились сны, в которых я брёл по знакомым коридорам, чувствуя приставленный к горлу нож. «Иди-иди, старикан, шевели копытами!» И показывал все наши секреты и запасы, и видел, как Жорку пыряют ножом в горло, а потом, плотоядно усмехаясь, идут с окровавленным ножом ко мне. В конце концов, я уже стар, чтобы играть в героя. И если меня и впрямь выследят в воняющих гарью развалинах, я молю Бога дать мне возможность успеть сунуть ствол в рот и нажать на спусковой крючок.

Поэтому наверх я выхожу нечасто. Здесь чудесная система вентиляции, защищенная от крыс и почти не оборудованная фильтрами (просто не успели в своё время; мы здесь не при чём). И хорошо. С принудительным вентилированием у нас были бы проблемы — вентиляторы энергии потребляют много. Иногда ветер наверху меняется и поток воздуха начинает идти из тех решёток на стене, куда раньше этот поток уходил. И наоборот. Тогда из вытяжных труб несёт чёрт знает чем — сплошная тухлятина. Но такое бывает нечасто. В своё время строители позаботились об учёте розы ветров в данном районе Москвы. Увы, давно были утеряны подробные чертежи и планы вентиляционной, канализационной и водопроводной систем. Канули в Лету за ненадобностью, надо полагать. Мало ли в нашей первопрестольной, в её земле и стенах, разных забытых труб? А ведь проектировали когда-то, мучились, прокладывали, ломали голову, как замаскировать, и как секретность соблюсти…

Жорка уверяет меня, что воздухозаборники наверняка установлены где-то неподалёку от реки, а замаскированные концы выводящих трубы расположены чуть ли не на крыше высотного здания. Что ж, всё может быть. Зимой и осенью ветер в вентиляции просто ревел. Приходилось почти наглухо закрывать заслонки. В зале номер два мы тогда разломали несколько нар и разводили небольшой костерок на железном полу. Жаль, говорил Жорка, кирпичей нет, а то бы он камин сложил. Но и у костра было уютно, пусть иногда дым и разъедал глаза. Интересно, куда же этот дым всё-таки вытягивало? Впрочем, наплевать. Главное, когда бедная «хрущовка» над нами рушилась и горела, к нам дыма не нанесло. А то бы угорели, наверное. Хотя, если подумать, то любое бомбоубежище должно не зависеть от того, горит ли над ним здание или нет.

Будучи совсем старым и опытным я более работал по теоретической части. Это, наверное, самый любимый этап моей жизни. Потянулись спокойные для нас нулевые годы. Иногда меня вызывали в Кремль, где я отчитывался перед президентом и премьером. Денег на нас по-прежнему уходило немного. Это были времена, когда страна бурно радовалась экономическому подъёму, то есть высоким ценам на пресловутый баррель нефти, по Москве пилили миллиарды долларов так, что непричастным к этому процессу можно было неплохо жить и на одних опилках. И всем всё было хорошо. Тем паче, что мои связи среди больших физиков помогали привлекать те самые инвестиции, о которых так много тогда говорилось. Конечно, я был не один такой… весь в белом. Но оно так всегда и получается. Слово, например, Капицы, — Царство ему Небесное! — весило всё-таки за рубежом много больше, чем слова любого из олигарховой верхушки. У тех глаза косят и бегают, и знаменитые московские «понты» во все щели лезут. А наш брат, крупный учёный, сам по себе хорош. И вообще — штучная работа. Финансовым воротилой могут стать 15–20 % населения, а вот хорошим учёным — увы! — всего 3–5 %.

И чего это я расхвастался? Теперь-то всем на это наплевать.

Наверное, я просто ищу оправданий…

На семидесятилетие предложили мне в академики податься. Да-да, почти этими самыми словами. Но работа академика редко бывает академичной… хе-хе-хе!.. извиняюсь за неуклюжий каламбур. Это уже больше администратор, совмещенный с учителем. Короче, отказался я. В материальном смысле я и без того, как сыр в масле катался, а в политическом — не хотелось мне свои неуклонно убывающие силы тратить на вечную околоакадемическую возню.

Признаю — был в этом и особый шик. Можно было свысока смотреть на обитателей Рублёвки, Жуковки и прочих мест скопления нуворишей. Чувствуешь себя нагим Диогеном, к которому по жаре приплёлся потный Александр Македонский в сияющих доспехах. Посмотришь, бывало, через очки, насупив брови, и через губу буркнешь что-нибудь неодобрительное. Робели… робе-е-ели, бедолаги, — хе-хе! Просто, как первоклашки перед завучем. И не знали, что старый дед тоже сладко пожить любит. Только чуток на иной манер. Жорка как-то заметил, что мы с ним «строим из себя Ленина-Сталина». Мол, нарочито скромны в одежде и прочем, но зато обладаем всем, чего хотим. Корчим, дескать, из себя классический типаж кинематографа — старорусского учёного, а-ля «Депутат Балтики» или профессор Преображенский бессмертного Михаила Афанасьевича Булгакова.

Что тут скажешь… каюсь, было дело! И даже с удовольствием вспоминаю.

К тому времени я и Жорка практически полностью перебрались в здание над бомбоубежищем. Оно по-прежнему использовалось, как гостиница для командировочных фсбшников и по-прежнему выглядела, как типичная малолитражка застройки шестидесятых. Отвели мы себе весь первый этаж в первом подъезде, немного переоборудовали (отдельный пост охраны пришлось делать при входе) и стали жить в отдельных улучшенных квартирах. Жорка ковров натащил, какие-то фикусы (не разбираюсь я в домашней ботанике, хоть тресни!) и ползучих лианоподобных растений натыкал. Чтобы, мол, уютнее было. Обслуживала нас одна на двоих домработница, — Мариной Станиславовной звали. Вот она-то нам и пылесосила, и стирала, и растения чёртовы Жоркины поливала, и принимала заказы на еду. Готовили неподалёку, в бывшей столовой нашего института, а нам с пылу с жару привозили или про запас пихали в холодильники. Я, например, очень любил, чтобы у меня в любое время суток топлёное молоко и голландский сыр были в наличии. Со свежим куском хлеба — амброзия! А в холодильнике Жорки пиво занимало главное место. Ну, и свиная рулька, которую он мог лопать просто тоннами. Пил он тогда мало, кстати. Это он сейчас говорит, что пока все запасы водки не уничтожит — не собирается помирать.

Ездить на работу теперь было просто — вышел из двери, сел на попу и съехал по коротким перилам к подвалу. Прошёл через тир и ты на работе. Всем остальным сотрудникам, занятым на Установке, приходилось довольствоваться подъездом номер пять — вахта, проходная, спуск к лаборатории. Главное здание НИИ неподалёку — всего-то три квартала, если напрямик и пешком.

Так и жили. Охрана, конечно, довольна была — возни с поездками меньше. За два года до этого пошёл наш старый дурень Жорка вечерком прогуляться, а охрану-то и не предупредил. Он тогда ещё у себя дома жил, недалеко от метро «Баррикадная». Ну и схлопотал на старую голову. Хорошо, хоть, не убили дурака. Спину только покалечили, да башку разбили. До сих пор я на него злюсь. На его и моё счастье, успел он нажать на своём казенном мобильнике тревожную кнопку. Прилетели наши орлы, а старика давно ногами пинают, ажно вспотели… сучьи сволочи…

Ох, я тогда и взъярился…

Добился того, чтобы всем пятерым по максимуму отвесили, да и на зоне не давали скучать. И плевать, кто там у кого папа, и на каком посту этот папа сидит. Лично президенту звонил. Так оно и вышло, как я требовал.

Теперь раскатывает наш Жорка на коляске. Лихо раскатывает, хотя ходит еле-еле. В коляске ему удобнее и быстрее. Пока вся эта свистопляска не началась — был приставлен к Жорке отдельный медицинский пост в виде персональной медсестры. Та в медицинском блоке сидела и с нашей фельдшерицей весь день лясы точила, а на ночь приходила другая. Там же и пребывала. Чуть что — Жорка кнопку нажимает, медсестра галопом бежит, охранника обгоняя. Тот ругается, мол, не по инструкции, а сестричка на него — старику плохо, а ты спросонок еле ползёшь! Да какому старику! Умному, сильному и красивому!! Хе-хе-хе… любят моего старого приятеля бабы. Всю жизнь любят. В любом возрасте. Байкерскую косынку Жорка повадился носить; руки на этих колёсах накачал; бороду сбрил. Ну, мачо, да и всё тут. И каждой юной деве о своих шрамах отдельную историю рассказывает, не повторяется. Деваха, конечно, прекрасно понимает, в какой конторе работает, и доверчиво слушает, развесив свои красивые ушки. А старый сатир в эти ушки разные байки многозначительно шепчет («…но об этом, красавица, никому говорить нельзя… я знаю, ты же понимаешь…»). И добивается успеха, засранец!

Я им горжусь. Таких друзей на свете — биш грамм.

«Биш грамм» — это один грамм. Выражение пародирует надписи на советском рубле — все эти «бир сум, бир сом, бир манат, адзин рубель» и так далее. Застряло в памяти со студенческих времён. Шутка юмора.

Ловлю себя на том, что хожу вокруг да около самого главного… видимо, не хочется о нём рассказывать…

Набрёл я лет десять назад на одну штуку. Описать её не математическим языком для меня крайне трудно. Всё равно, что пытаться первокласснику детально описать свой научный восторг от поимки не виданного ранее вида глубоководного краба. При условии, что он понятия не имеет, что такое краб, а рисовать вы не умеете или не можете. И кончились для меня спокойные дни. Выходило, что МОЖНО влиять на сами понимаете Кого. Не в том смысле, что командовать, но пытаться чуточку подправить Божий замысел. План Его скорректировать. Локально, в пределах «пузыря», радиусом около 1,7*10(9) метров. То есть, немногим больше семнадцати тысяч километров. Но — не из каждой точки поверхности или объема земного шара.

Вообще, математическое моделирование матрицы пространства и времени нашей планеты вывело на свет огромное количество любопытнейших парадоксов. С потрясающими математическими дебрями и тропинками в них, уводящими в самые неожиданные места. Выяснилось, например, что квантовая механика даёт нам возможность…

Ох, разогнался я что-то…

В отчёте есть намёки на некоторые практические выводы. Написал я его сугубо научным языком, так что опытный учёный может что-то для себя открыть. Боюсь только, что их на Земле остались крохи. Слишком уж неожиданно всё вышло.

Словом, если для первокурсников — есть точки, где микро-воздействие приводит к макро-эффектам. Ну, типа, вы в Москве чиркнули спичкой, а на Камчатке вулкан взорвался. В электронике на этом всё построено — малые управляющие токи, нажатие на кнопочки размером с бусинку, а повинуются гигантские турбины. Как-то так, в общем. Для понимания смысла этого вполне достаточно. А остальным и знать не положено.

И начали меня грызть сомнения.

Сомнения! Наверное, по-настоящему — в первый раз в жизни. Своим я уже с полгода ничего не говорил, даже Жорке.

Я знал, что по этой теме в мире более или менее активно работают полтора десятка человек, причём они, как и я, начинали не с нуля. И давало это знание, в перспективе, неслыханную силу. Вот тут-то я и задумался. Собственно говоря, дело приобретало гораздо больший размах, чем в своё время открытие технологии изготовления атомной бомбы. И желания того, что я, как когда-то Альберт Эйнштейн, сяду писать письмо сильным мира сего, у меня не было. Уж чего-чего, а такие вещи ни одному правительству лучше не знать. Видали мы их… всяких видали. Кто лучше, кто хуже, но в целом все одним мирром мазаны. Это, господа, закон. И такой же непреложный, как и законы Ньютона. Нет, никак нельзя такое «наверх» запускать.