Оборонка! Вот он великий и святой паровоз, тянущий за собой всех и вся. Главное вовремя вскочить на подножку и наш бронепоезд, который «стоит на запасном пути» даст тебе тепло пищу и свет. Кому скудно, а кому и на всю катушку. Тут уж зависит от того, что ты разрабатываешь и в чём перед начальством отчитываешься.
Но — хватит об этом. Главное, что наш родной, тихий и абсолютно незаметный постороннему глазу НИИ жил хорошо. Сколько нас там было, я в начале своей карьеры не знал. Судя по партийным и профсоюзным собраниям — где-то около двухсот человек, включая бухгалтерию, группу патентного поиска, теоретический отдел, несколько номерных, без названий, лабораторий (наша — под странным номером 37, хотя всего-то их было восемь), канцелярию, небольшой и вечно загруженный теоретиками вычислительный центр на базе машин ЕС-1040, и т. д.
И мастерские.
Мастерские были знатные! Много лет спустя я в них пристроил начальником того самого друга Жорку. Жорка к тому времени сложный путь проделал. Но в одном он не изменился — как был весёлый попивающий матершинник, бабник и охальник, так им и остался. Но при этом была, есть и будет в Жорке отличительная черта — голова у него на месте, руки к нужному месту пришиты, а здравый смысл присутствует просто в избытке. Пришлось отстоять его кандидатуру в «неравном бою», но к тому времени я уже в полном фаворе был. Были и у меня недоброжелатели, но правила игры я усвоил хорошо и во всём опирался на Роальда — тот меня в обиду не давал.
А в мастерских было всё. В принципе, можно было «жигулёнка» изготовить. Вот только кузов и резину для колёс пришлось бы со стороны брать. Впрочем, такие мастерские при многих крупных институтах были не редкость. Вечный рассадник «левых» работ, десятирублёвых халтур и прочих прелестей рабочего класса. Правда, у других работали мастера своего дела, выпертые с основной работы за пьянку, а у нас контингент был покруче. Тоже не сахар, но Жорка умел с этими мужиками обращаться. Так что все наши заказы всегда в срок выполнялись, без исключений. Заказов, сами понимаете, не так уж и много было. Это после, когда до Установки дошли, прибавилось мастерским работы, а когда я пришёл, то ковырялись они в основном по мелочи. Стекло дули, кое-какие железяки точили, да в электронике ковырялись.
Впрочем, это слушать неинтересно. Интересно в этом всём жить и работать… однако об этом вам любой пенсионер скажет. Иной на одном заводе всю свою жизнь проторчит, а разговорится — до утра не переслушаешь. Так что не буду отвлекаться. Главное, Жорку я в наш НИИ притащил, чему и по сию пору несказанно рад.
Так я и работал, пока Роальд меня в теоретический отдел не сосватал, который, кстати, сам лично и возглавлял. К тому времени я уже начальником лаборатории был. Кое-какие научные задумки у меня шевелились, но по большому счёту тяготел я больше к теории. Преимущество работы в НИИ было в том, что самый большой отдел в нём назывался информационно-аналитическим. Работали там практически одни женщины и дело своё они знали — еженедельные сводки были такими, что только пальчики оближешь. Кстати, закрытая информация стекалась там в отдельное бюро, которое формально входило в отдел, но на самом деле существовало само по себе и даже располагалось в отдельном помещении. Некоторая информация миновала все инстанции и напрямую ложилась на стол Роальда. Это уже личный привет от хозяев — КГБшная сводка, плюс что-то из АН СССР. Наш внутриинститутский НТС — научно-технический совет — по средам эту информацию жевал и пережёвывал, выделяя необходимое. И это самое «выделение» размазывал по начальникам лабораторий и отделов, когда ломтями, а когда и тонким слоем. Честно говоря, до самого последнего момента я так и не мог уловить какой-то связи между тематиками. Естественно, все их мне и знать было не положено, но где напрямую, а где домыслами — спектр уловить я мог. Иногда даже досада брала — разберись-ка в этой мешанине направлений! Помнится, года четыре подряд всё так или иначе на биохимию было завязано, а потом резко пошли темы по самой, что ни на есть передовой квантовой механике, а биохимия отошла в прошлое. Ещё раз повторюсь — есть и плюсы. Поневоле энциклопедистом станешь с такой работой.
Итак, меня рекомендовали в теоретический отдел лично к Роальду. С этого, собственно, всё и началось.
Опущу проверки, собеседования и душеспасительные беседы. Всё это заняло три месяца, которые изрядно помотали мне нервы. Но родной КГБ наконец-то ещё раз убедился, что я нигде не болтал лишнего, а также не был, не состоял, не участвовал, не привлекался, а во время войны ни я, ни мои ближайшие родственники не были в плену или на оккупированной территории. Особо дотошным и особо молодым — это всё ответы на стандартные вопросы стандартной анкеты, которую любой советский гражданин заполнял не единожды в своей жизни.
Но вот я сижу в кабинете Роальда Владимировича за длинным Т-образным столом для совещаний. Дверь в комнату отдыха — святая святых директора нашего НИИ — открыта и слышно, как там мерно гудит импортный кондиционер. По слухам, там же есть и дверь в небольшую душевую с примыкающим зальчиком для импортных же тренажёров, если начальству после разминки будет благоугодно омыть тело. Роальд наливает мне в бокал благоухающий коньяк, — до краёв. За его спиной внушительная россыпь молчащих телефонных аппаратов с дисками номеронабирателей и без оных действует на нервы. Хозяин кабинета пододвигает ко мне початую коробку шоколадных конфет:
— Коньяк, конечно, бокалами не пьют, но тебе, Сергей, сейчас может понадобиться, — он берёт в руки знаменитую сталинскую трубку и крутит её пальцами. Это манера такая — сообщить новичку, что трубка именно сталинская, та самая, которую Иосиф Виссарионович курил незадолго до смерти, а потом крутить в руках. Гость, естественно, таращится на трубку и чаще всего никак не может о ней забыть, как загипнотизированный возвращаясь и возвращаясь к трубке взглядом. Гипноз какой-то, чёрт возьми! Нехитрый, но эффективный гипнотический приём.
Огромным усилием воли я отрываю взгляд от проклятой трубки и смотрю Роальду прямо в лицо. Роальд монотонно начинает рассказ и мне действительно хочется выпить весь коньяк залпом и плюнув на всё, заворожено глядеть на неустанно шевелящиеся пальцы…
В далёком 1947 году на заседании, посвящённом последнему обсуждению и окончательному утверждению месторасположения химкомбината закрытого топливно-ядерного цикла, более известном после, как химкомбинат «Маяк» закрытого города Челябинска-40, во время небольшого перерыва Сталин вдруг спросил Иоффе, что тот думает о существовании Бога. Толком неизвестно, что ответил академик, но известно, что вскоре Сталин имел с Берией продолжительную беседу, в ходе которой и были обозначены основные сферы деятельности нашего будущего НИИ экспертизы КГБ СССР при АН СССР. Тогда, конечно, это называлось иначе — как-то вроде «лаборатории криминалистических исследований» или нечто в этом духе. Чисто в стиле советских традиций, в соответствии с которыми оборонные заводы и НИИ имели либо просто номера, либо названия, далёкие от характера выпускаемой ими продукции.
О полномочиях и возможностях НИИ я уже говорил. Собственно, говоря, принципиальных изменений там не произошло. А задача, о которой во всём СССР полагалось знать едва ли десятку человек, звучала просто: «Существует ли Бог или это всё-таки выдумки?»
Ни больше и не меньше.
Доказать бытие Божие полагалось чётко, прямо, недвусмысленно. И в форме, понятной любому члену Политбюро. Не просто колебания стрелок в приборах и длинные ряды цифр на бумаге, а по-нашему, по-большевистски, по Маяковскому: «Весомо, грубо, зримо». Впоследствии допускалось и доказательство бытия Дьявола. Подразумевалось почему-то, как само собой разумеющееся, что наличие Дьявола, как существа менее совершенного, чем Создатель, доказать легче. Опять же, Бог и Дьявол мыслились неразлучной парой и если вы поймали нечистого за хвост, то доказали, что параллельно существует и Господь — ныне и присно и вовеки веков. Аминь.
Стар становился Большой Вождь… и надежды на советских учёных, которые изобретут некие пилюли вечной жизни, у него не было. Не хотелось Хозяину рисковать. Привык он к определённости и чеканности формулировок. А ну как не врут батюшки? Что тогда делать? Молиться? Как Иоанн IV напяливать клобук и колени в церкви протирать до кровавых волдырей? Или, наоборот, помирать спокойно и весело, ибо неисповедимы пути Господни и замыслы Его непостижимы. А вдруг Иосиф, сын Виссариона угоден Вседержителю и зря беспокоится о своём посмертном существовании?
В общем, задача была поставлена небывалая. В идеале — получить частицу Бога в пробирке или лабораторной реторте и продемонстрировать Его существование в полном соответствии с марксистским, а также ленинско-сталинским подходом к науке. Кстати, под кодовым названием «Реторта» и были проведены соответствующие организационные мероприятия. И естественно, под тесным руководством товарища Берии и под грифом «Государственная тайна». Вот, поди, Лаврентий Павлович в глубине души матерился-то! Мало ему было забот и хлопот… хотя, наверняка, и его данный вопрос интересовал. Наряду со всеми тревогами о создании атомной бомбы, межконтинентальных ракет и планов расширения социалистического лагеря до пределов планеты Земля. Уж чего-чего, а грехов на наших вождях было немало.
История НИИ была известна мне в общих чертах. Детали всплывали в основном в те времена, когда я уже возглавил его, и приходилось возвращаться в ту или иную архивную тему. Такое бывает в науке. В начале семидесятых, например, много работали по теме Кирлиановского излучения. Потом забросили, а в девяностые пришлось снова вернуться к нему, но уже на ином, более сложном уровне. С теми же результатами, замечу…
До смерти Сталина небольшая группа вкалывала, как папа Карло. Пыль столбом, дым коромыслом — шутка ли, на самого Хозяина работаем! Всяк понимал, какие «премии» от Генерального секретаря бывают, если не угодишь. Потом куратора нашего, Лаврентия Павловича, к стенке поставили и несколько лет НИИ сидел тише воды и ниже травы, потихоньку ковыряясь по текущим темам. При Хрущёве всю лавочку чуть было не прикрыли… но тогдашнее руководство вывернулось на боковых тематиках, типа микроволнового излучения, исследований телекинеза и прочей чепухи вроде чтения мысли на расстояния и воздействия на субъекта через океан. Опять же, помогли космические дела. Самому Никите Сергеевичу, как ярому коммунисту, существование института было неприятно, тем более, на фоне могучего всплеска антирелигиозной пропаганды. Только примазавшись к ярким темам и можно было выжить. Но, хоть коллектив и сократился до минимума, разумное финансирование, льготы, вывеска, счёт в банке и печать — остались. А значит, жила контора! Так и пробарахталась она ни шатко, ни валко до первого предынфарктного состояния Леонида Ильича Брежнева.
Здесь пошла игра по крупному. Долго вокруг Суслова кругами ходили. Никак решиться не могли заявить ему, что в недрах могучего КГБ живёт и тихонько шебуршит контора с явно кривым идеологическим уклоном. Спасло только предельно честное, до преувеличения, поведение тогдашнего директора. Вывалил он на стол Суслова все заслуги НИИ за два с лишним десятка лет. Отмазался (причём совершенно честно — мы этим никогда не занимались) от сомнительных дел по исследованию экстрасенсов и ясновидящих, мироточения икон и явлений Девы Марии в Италии, призраков, полтергейста и экзорцизма, а также от деяний и прозрений тибетских гуру и бурятских шаманов. Открестились от наместника Бога на Земле папы Римского и католической церкви. Намекнули на связь наших направлений с мировыми тенденциями в поисках гипотетических кварков, потрясли перед носом Суслова бесспорными достижениями в налаживании связей с зарубежными светилами, что позволило нашей разведке плодотворно поработать с теми из них, кто поинтереснее… в общем, провели массовую атаку. И уцелели. А уж к концу 70-х о нашем НИИ смутные слухи в самом Политбюро ходили. Кремлёвские старцы цеплялись за надежду узнать-таки ответ на заданный когда-то Сталиным вопрос. Золотое время!
Положа руку на сердце, не прикрыли НИИ за все эти годы ещё и потому, что средств на нас уходило не так уж и много. По сравнению с Байконуром или армией — пшик. Зато и тема была много важнее всяких там полётов «Союз-Аполлон» и повышения эффективности танковой брони. Но шло время, а руководство НИИ так и не могло принести в Кремль баночку с частичкой Бога, чтобы лучшие коммунисты планеты могли сами сквозь стекло узреть Лик Господень. Это я фигурально выражаюсь, если вы сразу не поняли. Спасало лишь старое доброе межведомственное борение и грызня. А как известно, самые интересные открытия в наше время совершаются на стыке наук. Вот и пожинали премии и награды маститые и не очень учёные разных направлений, не подозревая, что, в сущности, отработали вопрос-другой, заданный нашей конторой. Заодно и нам от этого дождика перепадало.
Горбачёву о нас не докладывали. Вначале сомневались, думали, что его скоро съедят, а потом уже не до этого было.
В смутном 1990 году Роальд Владимирович поддался новым веяниям эпохи и загорелся идеей создания… туристического кооператива (позднее — диггерская экстрим-фирма «Ковчег»). Мыслилась некая частная контора, которая занималась бы гостями Москвы — любителями экстрима и поклонниками технотуризма. Это позволяло бы подработать деньжат без особого труда. В доле, конечно, свои люди. Здесь закон был строгий. Внутренний закон, я имею в виду. Заработанным — делись с начальством. А оно позаботится о тебе со своих административных и политических высот. Тем более что в те годы аббревиатура КГБ начала вызывать активное неприятие населения. Ей-богу, сам несколько раз оправдывался перед знакомыми тем, что «я и кгбшник-то ненастоящий». Мол, моё дело техническое — чуть ли не невинное обеспечение электрическими лампочками и нагревателями помещений, принадлежащих органам. Корочками щеголять стало очень даже немодно.