Мальчик подумал, что старик заврался. Не бывает таких дверей, чтобы никто открыть не мог. Кому надо — натащит взрывчатки и бабахнет — ни одна дверь не устоит.

— Тощенький он у тебя, — сказал голос сверху. — Он у нас половину продуктов сожрёт.

— Ничего, не объест! — отрезал старик, протискиваясь сквозь дверной проём. — Хватит тебе зря болтать! Ну, где ты там, парень? Иди, не бойся. Осторожнее, тут вначале темно.

Пёс охотно проскользнув впереди мальчика. Еду, наверное, чует, вот и расхрабрился.

— Ещё и бобика с собой тащат… — проворчал голос старика Жоры. — Мало нам этого… Маугли… так ещё и блох с клещами приютим. Кстати, ты пацана на педикулёз проверил?

— Отключай фонарь, — строго сказал мальчику старик Серёга, — хватит аккумуляторы сажать. Вон, за углом уже светло.

— Сидел бы ты, Серёга, дома и строчил бы здесь свой мемуар. Так нет, ему непременно надо… — голос становился неразборчивым, затихая за двумя поворотами.

Коридоры были освещены редкими светильниками. Прогрохотав сапогами и кроссовками по полу из нержавеющей решётки, — мальчик заметил грязную обёртку от шоколада, зацепившуюся между двумя прутьями, — они наконец-то толкнули последнюю дверь. Пришли!

Мальчик оробел. Они стояли в полумраке большого зала. Ряд металлических станков: токарный, фрезерный, шлифовальный, сверлильный… совсем, как на фотографиях дедушки, которые когда-то были вклеены в тяжёлый альбом с потёртой бархатной обложкой. В самом конце прохода между станками втянулся огромный верстак, на дальнем углу которого угадывались тяжёлые слесарные тиски. Верстак был уставлен полуразобранными приборами, у одного из которых мигал крохотный зелёный огонёк. Тускло отсвечивал монитор на кривом кронштейне, торчащем из стены. Под ним громоздился целый ворох гнутых стеклянных трубочек, напоминающих новогодние украшения. В воздухе отчетливо пахло канифолью. Пёс остановился и нерешительно тявкнул.

— Пока вы шли, мне в голову пришла оригинальная гипотеза, — сказал восседающий под лампой очкастый старик. Его инвалидное кресло ловко развернулось к вошедшим. — Глина, из которой Господь сотворил Адама, есть иносказательный термин для противоречий. Человек слеплен из противоречий! А, Серёга? Каков взлёт моего могучего ума? Давайтесь, садитесь рядом. Намахнём по стопочке и я всё подробно растолкую.

— Это дядя Жора, — сказал старик Сергей. — Для тебя, наверное, удобно будет звать его дедом Жорой. Не бойся, он малость со странностями… и водку лупит со страшной силой!

Последние слова он произнёс с явным раздражением. Мальчик испуганно поглядел на него. Но как ни странно, старик в коляске нисколько не разозлился.

— Не жалей для друга своего ни жены, ни водки, ибо всё приходит и уходит во времена свои и это неизбежно. Жена вымрет, водка кончится… только друзья и останутся, — и он поднял вверх корявый палец, заклеенный грязным пластырем.

Сидеть за верстаком на высоком вертящемся стуле, положив локти на холодный металл верстака и жевать тушенку из банки, прямо с размоченными в ней сухарями было так здорово, что мальчик почти не глядел по сторонам. Где-то внизу пёс, мгновенно слопавший свою порцию, умильно вертел хвостом, совершая сложные эволюции по запутанным траекториям. Видно было, что он пытается выказать равные любовь и уважение каждому их троих пирующих. Ему иногда подкидывали кусочки, которые тот ловил практически на лету.

— У наших гостей сегодня будет понос, — заметил деда Жорка, который от выпитого заметно раскраснелся и говорил без умолку. — И что нам с ними делать?

Мальчик стал есть медленнее.

— Пусть вымоется поначалу. И собаку надо вымыть, если в руки дастся.

— Я гляжу, он у тебя говорить не мастер.

— Ты один за всех управляешься, Жора. Зови его мальчиком или пацаном. Пока. Авось когда-нибудь скажет, что и как. А собаку можно никак не звать…

— Рикки, — с набитым ртом сказал мальчик. — Рикки.

— Рикки, так Рикки. Рики-Тикки-Тави… не похож, однако.

— Какая тебе разница? Пацану хочется быть принцем инкогнито, пусть так и будет. Ну, плеснём на донышко по чуть-чуть?

— Опять с похмелья ныть будешь, что кишки болят.

— Да ладно тебе! Тут сортиров на двести человек на два года заготовлено — целых четыре штуки по шесть очков каждый.

— Лазарет забыл… нет, это уже я что-то перепутал… точно, четыре!

— Слушай, а это как-то обосновано? Есть какие-то нормативы?

— Есть, конечно.

— Прикинь, душевые, столовая, мастерская, архивы… сортиры те же — всё предусмотрено, всё по ГОСТам… а резиновых баб нету! Из расчёта на год — по четыре бабы с разными физиономиями… а тебе, как директору — пять.

— Тогда и конституция ихняя должна быть учтена: костлявая, толстая, спортивная, то есть, жилистая такая, из вакуумных жгутов скрученная, и нормальненькая.

— Мне тоже пять, между прочим! И чтобы все нормальненькие. Тощеньких ты Громову отдай. И одну персональную — из брезента.

Оба захихикали. Инвалид в кресле почесал голову сквозь ткань чёрного платка, завязанного на затылке.

— Вообще-то надо было предусмотреть их стирку и стерилизацию. Ну, да! Четыре типажа в год, плюс каждому — персональная банка с вазелином! В целях гигиены.

— Жорка, там и женщины были, между прочим. Это же не мужской монастырь.

— Бабы власть предержащие, должны иметь в аду особый уголок! Поэтому никаких им резиновых мужиков…. за грехи их тяжкие. Вазелин и бухта резинового шланга. Пусть отрезают, кому сколько надо!

— А как же гомики?

— Тощеньких и жилистых у Громова отберём — и отдадим! Вместе со шлангом!

Оба покатывались от смеха. Старик Серёга кудахтал и кашлял, вытирая слёзы, а деда Жора самодовольно закидывал голову и гоготал, пока у него с лысой башки не свалилась косынка. Мальчик увидел блестящие фиолетовые шрамы на шишковатом черепе. Не то ожоги, не то рубцы — всё сразу. Напоминало глобус бабки Кристины.

Ох, напьются они…

Правда, на обычных пьяных они не походили. Те — что пьяные, что трезвые… и так и сяк — зверьё.

Сергей Иосифович разгладил очередной лист бумаги. Записки он начал недавно и считал, что получалось криво. Впрочем, читать эти бумаги всё равно было некому, кроме старика Жорки. Если только, конечно, они не посрамят дьявола и не развернут всю эту планету в нормальное положение. Фигурально выражаясь, конечно. А точнее, говоря любимыми присказками Жорки.

Остриженный лесенкой, вкривь и вкось Принц Инкогнито спал в обнимку с собакой, вымытой и вычесанной. Пёс поначалу брыкался и даже пытался рычать, но Жорка пообещал пустить его на стельки, и бедное животное покорилось судьбе. Блохи, наверное, всё-таки остались, но Жорка грозился состряпать какой-то адский состав, чтобы покончить с этими собачьими пассажирами. Забавно, люди, когда-то планировавшие жить в этом подземелье долгие годы, наверное, совсем забыли про блох. А ведь наверняка они потащили бы с собой в этот ковчег разную живность! И медицинский блок здесь очень даже приличный, а вот противоблошиного шампуня они втроём так и не нашли.

Блохи-то ладно… а вот зачем он притащил с собой мальчишку? Скорее всего, поддался этому порыву только потому, что от двенадцатилетнего пацана можно было дождаться толка. Будь Принц Инкогнито на вид старше, Сергей Иосифович просто оставил бы ему консервы, спички, воду… и прогнал бы прочь. Конечно, будь бы он помладше… да только Сергей Иосифович сильно подозревал, что племя младое в возрасте от года до десяти — очень редкое явление в столице нашей родины.

Вдруг захотелось перечитать уже написанное. Кряхтя, Солодов улёгся так, чтобы меньше гудели ноги. Он пристроил лампу, чтобы не слепило глаза, и начал разбирать собственные каракули. Иногда казалось, что эти разрозненные и не пронумерованные листы писались разными людьми. Иногда более или менее аккуратный почерк, шариковая ручка, тщательно выписанные абзацы. Но чаще — карандаш, кривые каракули, вставки на полях. Видно было, что перечитывая, Сергей Иосифович нет-нет да и вставлял какие-то фразы, забегая мыслями вперёд, иногда повторяясь, а иногда и забывая о том, с чего начинал ту или иную страницу. Одно только название, написанное большими печатными буквами, ни разу не подвергалось правке:

Из дневника С. И. Солодова.

БОГ-ОТЕЦ И БОГ-ВНУК

…С этого момента вам придётся верить мне на слово.

В глубине души я надеюсь на лучшее. Возможно, человечеству мои записи пойдут на пользу. Я делаю их по старинке, от руки, используя бумагу для ксерокса, с незапамятных времен завалявшуюся у меня в самом нижнем ящике стола. Кажется, я прихватил её лет тридцать назад в одном НИИ… название которого давно уже не вызывает ни малейшего отклика в душе практически любого из стариков от прикладной науки. Тогда эта бумага была ещё в дефиците. Сейчас бумага пожелтела и слегка обтрепалась по краям. Притащил я её совсем недавно из похода к «головному офису».

Вначале я с трудом выкарябывал слово за словом. Что поделаешь, многолетняя привычка к клавиатуре приносит свои печальные плоды. Шутка ли, долгие десятилетия нажимания кнопок! Тем более для человека, гордящегося ещё в студенчестве умением печатать десятью пальцами. Говорят, что из-за утрачивания письменных моторных навыков человеческий мозг теряет определённую гибкость. Печально, но такое вполне возможно. Вот сидит мужчина старше семидесяти лет, — и чуть ли не высунув от усердия язык, водит непослушной шариковой ручкой по бумаге. Он непроизвольно кряхтит и шепчет ругательства, когда рука выписывает совсем уж несуразные каракули.

Впрочем, мозг человека утратил много больше, чем просто привычку к письму… и теперь именно об этом я и пытаюсь сказать.

К тому времени, как я осилил краткий отчет о произошедшем, ручка перестала казаться мне корявым сучком, выворачивающимся из пальцев. Отчёт занимает ровно две странички и тоже написан от руки. Я запаковал его в пластиковую папку и положил в своём «кабинете» рядом с компьютером. Сверху уже образовался тонкий слой пыли.

Итак, сейчас, после долгой отлучки вновь почти вернулся мой почерк… и это странно, ведь я уже и забыл о том, что пишу вялое «р» и размашистое «к» с залихватским хвостиком. А буква «ш» отличается у меня от «м» только небрежной чёрточкой, а точнее, как сейчас говорят по-компьютерному, «подчёркиванием». Возможно, вернулась и гибкость мышления — ха-ха-ха!

А ведь многие считают, что по почерку легко угадывается характер человека. Чёрт возьми, вы только поглядите на этот перепуганный поток сознания, на эти полудетские каракули — вот уж пример почерка старика малограмотного и в чём-то подозрительного. Быть может, даже и ранее не пойманного маньяка! Буквы рассыпаны, как тараканы, опрысканные дихлофосом, — строчки безвольно загибаются, как хвост побитой собаки. Хорошо, хоть я пишу грамотно! Пусть всем сегодня и наплевать на это. Но на это не наплевать лично мне… а это уже кое-что.

Я пишу, стараясь не торопиться. Для меня это — самое непривычное в моей долгой жизни. Время у меня пока ещё есть. В отличие от сонма героев, спасающих мир в последнюю секунду, я твёрдо знаю — времени хватает. Пока. И вам придётся смириться с тем, что я вываливаю на вашу голову огромный ворох старческих воспоминаний — львиная доля из которых ничегошеньки не значит для вас… зато многое значит для меня. Однако всё чаще я думаю о том, что в моей жизни не было ничего такого, что, так или иначе, не направляло бы мои действия к случившемуся. Пусть я и не понимал этого, но я был крылатой ракетой, стремительно несущейся к цели, огибая малейшие изменения рельефа поверхности земли.

Читайте! Не спешите, не торопитесь! Берите пример с меня, нынешнего, почти спокойного, почти рассудительного, осмотрительного и взвешенного, держащего в расстёгнутой кобуре взведённый пистолет. Временами я достаю его, проверяя, легко ли он вынимается, проверяя, как быстро я могу поднести ствол к подбородку этой чёртовой артритной рукой. В последние дни я осторожен, аккуратен и нетороплив.

От этого можно уссаться от смеха или заплакать, но я всю жизнь был, есть и останусь растяпой. Не тряпка, конечно, но всё же. С другой стороны — директор НИИ, относящегося к Академии наук РФ, генерал-майор ФСБ с несколькими юбилейными орденами…

Об этом мне иногда напоминали друзья, родственники, чада и домочадцы. В минуты, так сказать, моих печалей и бед. Мол, чего тебе ещё надо? Жизнь удалась!

А ведь мог так и застрять где-нибудь в ведомственном институтике или пуще того, на производстве. Ау, ровесники! Мало ли мы видели советских фильмов об удачливых передовиках производства, каковых невинные интеллигентные девушки просто обожают… а они равнодушно напевают под гитару: «…вам налево, мне направо… вот и до сви-да-ни-я!.. Тири-дим-пим-пам-пам-па!..» А карьерист и выжига отрицательный герой, в импортных шмотках танцующий забугорные танцы и носящий имечко с душком (Эдуард, Арнольд и тому подобное), лишь злобствует и не выполняет производственный план, в глубине души чувствуя себя ничтожеством. В отличие от Главного Героя, счастливо корпящего по ночам на кухне над потрепанными чертежами, и жующего замусоленную папироску. Так вот, друзья мои — это всего лишь кино. В жизни всё происходит совсем-совсем иначе. Наоборот оно происходит, если уж честно. Если только не принимать во внимание производственный план.

В общем, поплакался. А хорошо плакаться, уткнувшись носом в суконное плечо издыхающего мира! Главное — не сильно растекаться мыслью. Иначе — я не исключаю такого поворота событий — набегут бесшабашные выжившие юзеры и с удовольствием плюнут в душу… да ещё и ногой разотрут, чтобы «по приколу». Так что, если вы всё-таки читаете это, то непременно в интернете возрождающейся Земли. Отключите комментарии! Постарайтесь войти в шкуру напуганного старика. И умоляю, безмозглые дети мои, на всякий случай всё же действуйте осторожнее! По примеру брадобрея Александра Македонского, то бишь, Искандера Двурогого, как его прозвали на Востоке. Древнегреческий цирюльник не мог больше терпеть распирающую его тайну о том, что великий Александр имеет рога на голове. Поэтому как-то ночью он выкопал ямку и пугливо прошептал заветную фразу: «Рога у нашего царя-то на башке, рога!» — и ямку эту тщательно зарыл.