Дорогу из Гармоша в Иврен я знал не хуже, чем собственную ладонь. Правда, с тех пор, как я был в тех краях в последний раз, минул добрый десяток лет, но в прежние времена мне частенько случалось и трижды за день отмеривать те восемь километров по проселку.

Я был уверен — ничто не могло измениться здесь за прошедшие десять лет. Разве что крохотная, с ладошку величиной, акациевая роща чуточку постарела, пастбища же, искромсанные старицами речушки Шед и вечно сырые, сохранили свой прежний вид, как и бесплодные песчаные холмы. Отчасти затем, чтобы вновь повидаться с ними, я и отправился в путь.

Все здесь я помнил по именам. С точностью до метра мог показать, где Ведьмина горка переходит в Крестовое поле, где оно кончается и начинается Воловья стоянка. Дорога обещала немало приятных минут, когда можно шагать, погрузившись в раздумья и не встречаясь ни с кем, кроме старых деревьев и с детства знакомых изгибов проселка, всем существом своим ощущая, что здесь и высота небосвода все та же. Такая дорога способна очищать душу.

Между Гармошем и Ивреном нет ни селений, ни хуторов. Поэтому, выйдя к Чётёньской пашне, я решил, что сбился с пути: у подножия холма, круто сбегавшего к реке, виднелся старый домишко с соломенной крышей. В состоянии он пребывал довольно плачевном и, казалось, давно бы рухнул, не подпирай его сбоку склон холма.

Прежде я этого дома не видел, и в Гармоше мне никто не сказал, будто здесь что-то построили. Да я, пожалуй, и не поверил бы: кому могло прийти в голову строиться в этом болотистом месте, весной и осенью затопляемом водой! Тем не менее дом стоял себе в двух шагах от проселка, из трубы его весело поднимался дымок, и хотя вокруг не было ни души, чувствовалось, что внутри кипит жизнь. На изгибе дороги я увидел и двор. Там стояли две крестьянские телеги; запряженные лошади жевали сено. Теперь я почти был уверен, что заблудился. Дом совершенно естественно вписывался в окружающий его пейзаж и выглядел по меньшей мере столетним, а значит, должен был стоять здесь и десять лет назад.

Я обернулся. Передо мной лежала только что пройденная дорога. Нет, с пути я не сбился. Несколько оробев, я повернулся обратно в тайной надежде, что за это время исчезли и странная хижина, и лошади, жующие на задворках сено.

Как будто и впрямь целый дом может вот так, ни с того ни с сего, улетучиться.

Решив было пройти мимо, я обреченно озирался по сторонам в поисках собак, мысленно прикидывая, как бы стал от них защищаться, но тут заметил над входом внушительных размеров зеленую вывеску с ярко выделявшимися на ней белыми буквами:

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «БОЛЬШАЯ ПТИЦА»

Все еще опасаясь собак, я направился к дому. В сущности, бояться теперь было нечего, известно же, что собаки, живущие при постоялых дворах, не кусаются. Впрочем, их все равно не было видно.

Я открыл почерневшую от времени дверь и вошел. Тогда мне почему-то не показалось странным, что, хотя на дворе еще вовсю сияло солнце, внутри горела подвешенная к потолку керосиновая лампа. Пол в комнатушке был земляной, стены — бревенчатые. Имелось и три окна, тем не менее горящую лампу я воспринял как нечто само собой разумеющееся.

На приветствие мое никто не ответил. Корчмарь в белом переднике, сложа руки стоявший за стойкой, посмотрел куда-то поверх моей головы.

За простыми столами со сколоченными крест-накрест ножками теснилось человек пятнадцать-двадцать, только мужчины; в самой глубине комнаты, спиной к остальным, за отдельным столом одиноко сидел человек.

Никто даже не взглянул в мою сторону. От этого мне стало не по себе, и на мгновение я остановился как вкопанный. (Кому не знакомы хищные взгляды деревенских гуляк, какими они смотрят на чужака!) Но и то, что я замер на месте, не заставило их обратить на меня внимание. В надежде встретить знакомого я хотел было разглядеть их получше, но при виде первого же профиля меня охватило какое-то необъяснимое чувство стыда, как будто смотреть этим людям в глаза означало самым бессовестным образом вмешиваться в их личную жизнь. Я тотчас отвернулся и хотя успел увидеть лишь одно-единственное лицо, понял, что знакомого мне здесь не встретить.

Я прошел к самому дальнему столу: возле одиноко сидевшего мужчины места было достаточно.

Держаться я старался непринужденно, но и сам чувствовал, что движения мои неуклюжи, как и короткий кивок вместо приветствия.

— Вы позволите?

Как только я это произнес, монотонное жужжание голосов оборвалось. Корчму заполнила гнетущая тишина.

Собрав все силы, я посмотрел на сидевшего передо мной мужчину, но ничего по его виду не понял, а только почувствовал, как в спину мне впились колючие взгляды.

Мужчина в замешательстве, если не в панике, кивнул и при этом отодвинулся подальше, хотя на длинной скамье рядом с ним вполне уместились бы еще трое.

Я сел. Краешком глаза я видел белое пятно передника корчмаря и заметил, как оно двинулось в мою сторону. Тотчас, словно по сигналу, тишина сменилась прежним приглушенным жужжанием.

Корчмарь подошел, и я раньше почувствовал, чем увидел, какой это был исполин. Взгляд мой медленно поднялся к его рукам, сложенным на могучей, размером с кузнечные мехи, груди, затем — к лицу. Оно поразило меня. Уму непостижимо, как мог я сразу, еще с порога, не заметить красоту этого будто вытесанного из каменной глыбы лица, почему разглядел ее только теперь, когда здоровяк корчмарь стоял в двух шагах от меня. Я не слишком-то чувствителен к мужской красоте, но подобного лица, привлекательного своей странной смесью грубости и утонченности, мне еще видеть не доводилось.

Голос его был под стать фигуре. Казалось, я не ушами, а резонирующими костями слышу его хрипловатый бас.

— Вы нездешний?

Тон его не был враждебным; скорее, своим вопросом он как бы избавлял меня от какого-то бремени или по крайней мере извинял за некую совершенную мной грубую ошибку.

Я молча кивнул и, словно зачарованный, не отрывал от него глаз.

— Есть будете или пить? — вновь раздалось у меня в костях.

— Когда построили этот постоялый двор? — спросил я вместо ответа.

— Давно, — сказал он и, заметив мой изумленный взгляд, добавил: — Очень давно.

В голосе его теперь слышалось раздражение, ему явно не хотелось затрагивать эту тему.

— Один фрёч[1], — поспешно сказал я.

— У меня только чистое вино.

— Тогда чистого.

Внезапно я услышал робкий, умоляющий шепот, тихий, как мышиный писк:

— И мне.

Я обернулся к своему соседу, но он сидел, отодвинувшись к самому краю скамьи, и не глядел в мою сторону. Тем не менее шепот мог исходить только от него, потому что корчмарь с заметным пренебрежением спросил:

— И ему?

В корчме вдруг опять стало тихо, и я снова почувствовал, что все смотрят мне в спину. Я медленно перевел взгляд с корчмаря на соседа. Он сидел сгорбившись, и было заметно, как мышцы его судорожно напряглись, будто от моего ответа зависела его жизнь.

— И ему, — дрогнувшим голосом сказал я.

Корчмарь кивнул, и в комнате вновь стало шумно. Сосед облегченно вздохнул, мышцы его расслабились, но на меня он так и не посмотрел.

Минуты не прошло, как вино уже было на столе. Корчмарь принес его в каком-то диковинном, похожем на античный, кувшине, обожженном до черноты, а рядом поставил пару обычных трактирных стаканов.

— Может, съедите чего? — дружелюбно спросил он.

— Если холодное, то лучше уж не надо, — сказал я, наполняя оба стакана до краев тягучим янтарным вином.

— Есть дичь, рыба, — предложил корчмарь. — Что прикажете?

— Времени у меня мало, спешу.

— Через пять минут все будет готово, — улыбнулся он.

От этой улыбки на душе у меня сразу сделалось весело, и я подумал, что не прощу себе, если уйду, так и не отведав здешней кухни.

— А рыба у вас какая?

— Любая, что водится в Шеде.

— И карликовый сом?

— Сколько угодно.

— Ну, разве что его…

Корчмарь тотчас исчез.

Один из стаканов я подвинул соседу.

— Ваше здоровье, — сказал я, поднимая свой, и с удивлением заметил, что обращаюсь к нему вроде как свысока.

Он жадно схватил стакан, обернулся, и я впервые мог разглядеть его. Это был тщедушный мужичок с рыжеватыми волосами. Кожа на его морщинистом лице повсюду, за исключением выпуклых желваков, намертво прилипла к кости; всю правую половину лица ему когда-то давно обожгло взорвавшимся порохом, и теперь она была усеяна черными крапинками и свищами, особенно густо теснившимися на лбу и вокруг глаза. Одна из крупинок попала в глазной белок и чернела там, вызывая одновременно жалость и страх.

— Лайош Радам, — представился он. — Спасибо. — И залпом выпил.

Фамилия показалась мне странной[2], но вниманием моим в тот момент целиком завладел янтарный напиток. Скажи кто-нибудь прежде, что лучшее в своей жизни вино мне доведется пить в каком-то захолустье, я бы поднял того человека на смех. Теперь, однако, его очередь посмеяться, ибо здесь, в захолустье, в этой самой что ни на есть завалящей корчме, я пил лучшее в своей жизни вино.

— Колоссально! — восторженно заметил я, обращаясь к Лайошу Радаму.

— Да, вино здесь хорошее, — сказал он и обеими руками вцепился в стакан, будто боялся, что его отберут.

Хлопнула дверь, послышались гулкие шаги корчмаря, и тотчас в нос мне ударил аппетитный запах жареной рыбы. Корчмарь поставил ее передо мной на серебряном блюде размером с противень. Столовый прибор он не принес.

— Ешьте руками, — посоветовал он. — Так лучше всего.

Я вообще страсть как люблю карликового сома, но такого вкусного, как этот, еще не пробовал.

— Кто здесь готовит? — спросил я Лайоша Радама.

— Его жена. Вам бы еще попробовать спинку косули… Э-эх, объедение! — сказал он и прищелкнул языком.

— Вы голодны? — Я непроизвольно подвинул блюдо к нему.

— Нет-нет, — испуганно запротестовал он, прижав руки к груди и опасливо озираясь, будто нарушил какой-то запрет.

Глубоко запустив пальцы в мякоть, я отделил ее от хребта и как бы между прочим спросил:

— Вас почему здесь не любят?

Реакция его была странной: он улыбнулся. Я же подумал о том, что определить его возраст по внешности практически невозможно. Это иссохшее и изборожденное глубокими морщинами лицо с равной вероятностью могло принадлежать как семидесятилетнему, так и сорокалетнему мужчине.

— Знаете, кто такой пастушок? — спросил он.

— В каком смысле?

— Ну вот, не знаете. Птица такая.

— Не слышал.

— А любите птиц?

— Хм… Как деревья, как лошадей. Не больше.

— Ну да… Золотистую щурку видели?

— Кого?

— Золотистую щурку.

— Тоже птица?

— Да.

— Нет, вряд ли. Или если и видел, то не знал, что это она.

— А черную крачку?

— Тоже.

Он отвернулся и долго смотрел в стену, а когда снова взглянул на меня, глаза его выражали бесконечную скорбь.

— Я, знаете ли, любую птицу по полету узнавал. Какую угодно.

— Да… Это здорово, — как-то неловко закивал я.

Глаза его вдруг сузились, стали совсем как щелочки, и, не обратив никакого внимания на мои слова, он спросил:

— Читали в газете?

— О чем?

— О большой птице.

Я в недоумении уставился на него.

— А ведь о ней писали. Говорят, даже за границей.

Покончив с последним сомиком, я вытер пальцы о брюки. Радам придвинул ко мне свой стакан, и я машинально наполнил оба. Он с жадностью выпил.

— Говорят, первым ее увидел какой-то мальчишка из Гармоша. Он в Шеде купался, вдруг смотрит — падает в реку огромная птица. Распростертые крылья шире, чем Шед.

— Не может быть, — возразил я.

— Да что вы… — Радам раздраженно махнул рукой. — Почему сразу «не может быть»? На другой день свинопас из Сикоро тоже рассказывал, что видел какую-то очень большую птицу. Правда, издалека. Он у Старого колодца стоял, а она над Ведьминой горкой летала. Знаете, где это?

Я кивнул.

— Ну, а на третий день я и сам ее увидел. Страсть как высоко кружила и крыльями не махала, но мне и этого было достаточно, чтобы понять: такой птицы я еще никогда не встречал. Я, знаете ли, смотрителем на плотине, забот у меня немного, а с того дня я только и делал, что птицу эту выслеживал. Никак не удавалось ее вблизи посмотреть: то она слишком уж высоко, то низко, но далеко. Узнали о птице и в орнитологическом институте. Не от меня, это точно, я-то о ней никому не рассказывал. Наоборот, отрицал даже, что есть такая. Если кто о ней заговаривал — а видели многие, — я только смеялся: сказки, мол, это. Но про себя-то знал, что не сказки. Хотел на гнездо ее набрести, да никак все не удавалось. Потом приехал из птичьего института тощий такой ученый в очках, стал меня спрашивать, видел ли я эту птицу. Какое там, говорю, никогда не видал. Но он все равно с неделю здесь проторчал. Однажды вечером увидел-таки ее — далеко, правда, — и заявляет: белоголовый сип. Редко, но залетает сюда и он, да только никакой это был не белоголовый сип! Потом этого ученого, видно, совесть заела, и он уже с целой комиссией снова к нам заявился. С фотоаппаратом, биноклем, еще со всякими штуками. Тогда о птице уже и газеты писали, почему я и думал, что вы читали. Короче, комиссия целый день пялилась на небо, а назавтра пришло известие, что какую-то огромную птицу видели километрах в трехстах отсюда. Ну, комиссия, ясное дело, в машину, потому что кто ж там мог быть, если не наша птица, — и за ней. Да только на другой день она объявилась уже в пятистах километрах оттуда.

Я стал что-то припоминать.

— Постой-ка! Они еще самолет наняли, да?…

— Ну вот, видите…

— …А когда птица его заметила, тут же спикировала и укрылась в лесу.

— Точно. Тогда ведь всю страну как в лихорадке трясло. Да и заграницу тоже. К нам даже один чернокожий орнитолог приезжал.

— Но птицу-то и сфотографировать ни разу не удалось, — перебил я.

— Конечно, нет! — воскликнул Радам почти с гордостью, но тотчас осекся и испуганно вобрал голову в плечи, словно кричать так громко ему здесь не дозволялось. — Потом все утихло, орнитологи по домам разъехались. Сошлись на том, что все-таки это белоголовый сип к нам залетел. Я тоже примерно с месяц ту птицу не видел, а однажды она опять появилась, да так высоко, что с земли меньше комара казалась. Соорудил я себе укрытие в зарослях камыша и стал поджидать. Была там при мне и винтовка.

— Подстрелили?

Он неприязненно посмотрел на меня, и черное пятнышко в глазу как будто сверкнуло.

— Тогда уже осень была в разгаре, продрог я порядком. Вдруг вижу, снижается она. Не мог больше терпеть. По сей день не пойму, как я в нее попал, ведь далеко было да и руки тряслись. Помню, мелькнули в оптическом прицеле крылья… Даже когда выстрелил, еще надеялся, что промахнусь…

— Попали?

— Попал. Падала она камнем, а я тогда только и разглядел, хотя крылья и сложены были, какая она преогромная. На Капланьошский луг упала, трясина там, сами знаете. Я место засек и стал туда пробираться. Ил холодный, чуть не по пояс, несколько часов шел. Наконец вижу — краснеет что-то. Оказалось, крыло. Огромное оно было, ну, с чем бы сравнить… В общем, несколько метров в длину. Я от радости закричал даже — и вприпрыжку по кочкам. Взял ее за крыло — такого необыкновенно красного цвета я и не видывал — и перевернул на спину…

Он замолчал.

— Ну и?…

Взгляд его вдруг стал безумным, он схватил меня за руку.

— Это была не птица. Человек это был, с крыльями! Понимаете? Остекленевшими глазами на меня смотрел красивый юноша. Пытался я его в чувство привести, да только напрасно. Пуля прямо в сердце вошла.

Я вскочил. Но скамья стояла так близко к столу, что я не мог выпрямиться.

Лицо Лайоша Радама сделалось злым, он не выпускал мою руку.

— И у него на шее цепочка была, а на ней медальон с надписью: «Икар».

Он расхохотался и закричал во весь голос:

— Икар!..

Я вырвал руку, перешагнул через скамью и подошел к стойке.

— Сколько с меня?

— Нисколько, — ответил корчмарь. — Вы наш гость. — Он окинул взглядом свое заведение и горько улыбнулся.

Я вышел не попрощавшись, но оставшиеся хором крикнули мне вслед: «Счастливого пути!» Они будто посвящали меня в друзья.

Уже стемнело. До Иврена я добрался почти бегом. Там у меня друг агрономом работает, к нему я и шел.

— Где тебя столько времени черти носили? — спросил он.

— Послушай, когда построили постоялый двор у Чётёньского холма?

— У Чётёньского холма? Постоялый двор? Да ты с ума сошел! — рассмеялся он.

— Там корчмарь такой высокий, прямо красавец.

— Разыгрывай кого-нибудь другого. Я каждый день там бываю. Нет у холма никакого постоялого двора.

Я чувствовал себя так, будто грудь мою сдавили цепями.

— Ты знаешь человека по имени Лайош Радам?

— Да, это смотритель плотины.

— У него лицо справа в ожогах.

— Да.

— Он однажды подстрелил гигантскую птицу с красными крыльями.

— Об этом не слышал. Впрочем, и не бывает никаких таких гигантских птиц с красными крыльями. Брось валять дурака, идем есть.

— Я уже ел.

— Где?

— По дороге.

Украдкой я то и дело поглядывал на свои пальцы, все еще жирные, а во рту ощущал аромат того удивительного вина.

Бедняга Икар! Пристрелили тебя как собаку.