Крыс услышал, как за ним карабкается маленькая упыришка, всеми силами пытаясь не потерять его из виду. Он уже говорил через нее, значит, они связаны. Между ними прорыт могильный лаз, и он готов открыть его даже с такого расстояния.

– ЗАЧЕМ ПРЕСЛЕДУЕШЬ МЕНЯ, НЕСМЫШЛЕНАЯ?

Та его часть, которая до сих пор Крыс, пока что умела думать на человеческом языке, но эта способность постепенно покидала его – его большее я, его я старейшего упыря ревело, гудело и выло энергией двух сотен недавно съеденных душ. Эта часть говорить не умела, но выразила раздражение вмешательством Барсетки психической волной досады – что означало то же самое.

Вопрос промчался сквозь разум Крыса и мгновением позже его прохрипели позади него – Барсетка поневоле произнесла эти слова, подтягиваясь на черепичную крышу.

– Я. Хочу. Помочь, – сказала Барсетка.

Старейший упырь помедлил, пока в его сознании колыхалась эта рябь. Память упырихи. Вот она выползает на поверхность Могильника. Солнце, жгучее для приспособленных к темноте глаз. Жизнь в подворотнях, ковыряние в объедках. Не все покойники Гвердона заканчивали трупной шахтой, особенно в Мойке. Зарезанные на задворках, или раздутые морем утопленники, прибитые к берегу, или старухи, позабытые на чердаках, – Барсетка отыскивала всех. Бегство от стражи. Таясь в предрассветном полусвете, она следила, как служанка вешала стирку сушиться, любуясь, как вздымается на ветру полотняная ткань. Любуясь тем, как изящно девушка поворачивается на свет.

Все это непостижимо старейшине. В лабиринте его пропитанного колдовством разума упыри обитали только в темных подземных туннелях. Он не мог усвоить желание Барсетки пребывать на поверхности. Она разоделась в наряды верхнего народа, отвергла свои позывы и свое предназначение. Все это бестолково. Оно не поможет ей кормиться падалью и расти могучей, чтоб когда-то в будущие века стать такой, как он, старейшей, древней, и взойти на шестиугольный пьедестал самой глубокой пещеры.

Она для него – посторонняя, но отчего-то он прервал бег. Вонзил когти в кирпичную трубу и круто развернулся, копыта по-козлиному уперлись в карниз. Он перегнулся над улицей, лакомясь городским страхом, и ждал, пока за ним поспеет мелкая упыришка. Покачиваясь, она поднялась по крыше и села, свесив ноги по обе стороны конька.

– В ЧЕМ ТВОЯ ПОМОЩЬ?

– Я собираюсь, – сказала Барсетка, выбирая слова, как камни при переходе через бурную речку, – помочь Крысу.

– Я – КРЫС.

– Хорошо. Ты сказал мне вчера – когда еще мог разговаривать сам, – что хочешь ходить по надземью. Сказал, что не желаешь быть ничьим слугой. Что хочешь поступать по собственному усмотрению, как всякий, хоть полоумный. – Она съежилась, сообразив, что едва не дошла до порицания упырьих законов перед старейшиной, но продолжала настаивать. – У тебя есть друзья. Друзья из верхнего народа. Шпат и Кари. Понимаешь, как тебе повезло? Я провела годы, не разговаривая ни с кем, без единого доброго слова и спокойной ночи отдыха. Иметь друзей – это редкое счастье для упыря.

Старейший упырь вновь заговорил через Барсетку, грубо завладев ее ртом. Она закусила губы, сопротивляясь мысленному приказу, но толку-то. Загробный голос проскрипел из ее глотки:

– ЕСЛИ ПРЕДВЕСТНИЦА ВЫЖИВЕТ, ВСЕ В ГОРОДЕ, НАВЕРХУ И ВНИЗУ, ПОГИБНУТ. – Заместо «погибнут», телесной смерти, он использовал упырье слово, которое раньше она слыхала только при упоминании тех покойников, кого заполучили ползущие. Тел, чью душу поглотили, не успела она попасть к упырям.

– Но она-то никакая не предвестница – верней, даже если так, то предвестницей ее специально выставляют другие. Ведь и ты – не старейшина. А кто мы на деле – мы выбираем сами. Ты не обязан становиться тем, кем мертвый упырь велит тебе быть.

– ГЛУПЫШКА, ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ О СМЕРТИ. – Старейший упырь забулькал хохотом и поделился с ней коротким отрывком резни в царстве упырей. Барсетка припадочно выгнулась, когда видения потекли в ее мозг. Чародейские вспышки гремят по пещерам, кромсая упырей сотнями. Воинство ползущих застигло их врасплох, внезапно напав на упырье обиталище. Ей открылась память старейшего, сидящего на корточках на своем троне, скованного вечным созерцанием великой печати. Неспособный пошевелиться, с древним, высохшим телом и душой в тенетах заклинания, он ничего не мог сделать, лишь смотреть, как приближаются черви. Старейшие убиты. Упыри помладше рассеяны и спасаются бегством.

Крыс смотрел, как Барсетка съезжает на край карниза, рваной юбкой собирая куски черепицы и мусор. У нее закатились зрачки, на губах пенится зеленоватая слюна. Крыс схватил ее за дрыгающуюся руку, подтащил к дымоходу и держал неподвижно. Судороги прошли, и она обмякла.

Ей ему предложить нечего. Пора возвращаться к охоте. Предвестница пошла сюда. Он чуял Кари.

След привел его на старый коровий гон. Здесь ее настигли эти штуки из воска – сальники, напомнил себе Крыс, но другая половина его снова властвовала, и пришлось побороться, чтобы представить теперешний город наперекор воспоминаниям о нем многих сот лет назад. Этих сальников уничтожили, но не веретенщики. Он принюхался – новый знакомый запах, знакомый и Крысу, и старейшему, кем он стал. Кари вместе со святой, с Алиной. Он порылся в грязи, выискивая признаки кровопролития. И зарычал, когда не нашел ничего. Святая подвела его, не исполнила клятву. По условиям упырьего договора с церковью, Алина должна была убить предвестницу при первой возможности.

Оба запаха сплелись. Алина пахла сталью и по́том, с примесью розы и фимиама; Кари – водой канала, кровью и едким дымом чародейских разрядов. Оба следа вели к церкви Святого Шторма.

Он обошел Болотную площадь. Слышно, как там пируют веретенщики. Убили они немногих, прочих согнали в кучу. Точно так же они вели себя в последние дни осады, когда война обернулась против Черных Железных богов. Они собирали городской люд и загоняли в Черные Железные храмы, где убивали скопом, принося небывалые жертвы, до того расточительные, что железные истуканы стояли в крови по пояс. И так повторится вновь, если Предвестница переживет эту ночь.

Когда он достиг Святого Шторма, ударил колокол. Он видел, как один из Черных Железных богов сгущает свой лик вокруг церковного шпиля. Призрак держался лишь миг, тот краткий промежуток, когда звенящий колокол сцеплял сознание ущербного бога с его смертной возвестницей, но за этот миг Крыс ощутил ужасную мощь этой сущности.

Он полез по стене, перескакивая с арок на контрфорсы, используя выемки в раскрошившейся кладке. Аромат Алины усилился, он уже слышит ее дыхание. Упырь замедлился, двигаясь осторожно и тихо, как тень на камне. Она сторожила витую лестницу на колокольню. Он двинулся намеченным путем по стене, не обращая внимания на пропасть под собой. Крался, огибая башню по кругу, пока не нашел в стене слабое место.

Тогда он саданул с размаху, вгоняя кулак сквозь плиты. Камни посыпались внутрь, шарахнув Алину. Оглушенную святую сбило с ног. Он услышал, как она, полузаваленная щебнем, с бранью опрокидывается со ступеней. Крыс кинулся по лестнице вверх, на колокольню.

Предвестница здесь, по-человечески медлительно встает на ноги. Она взглянула на него с тревогой, а потом узнала.

– Крыс? – произнесла Кари.

Старейший упырь ступил на подведенную под колокол узкую балку. Он приближался вразвалку, копыта выстукивали поступь неумолимого рока. В нем бурлила древняя сила, трехсотлетний осадок насыщенной душами падали; заклятия, начертанные костью и кровью, предохраняли его от любой возможной атаки. Предвестница извлекла нож, но жалкое оружьице не представляло угрозы даже для Крыса, чего говорить о существе, которым он стал.

Убийство необходимо, напомнил он себе. Последний удар затяжной войны. Когда Предвестница умрет, сомкнется последняя щель темницы Черных Железных богов. Без всякой надежды вызволить своих создателей, веретенщикам будет не за что драться. И тогда настанет месть, долгая, неспешная и прочувствованная, и каждый проклятый трупный червь нижнего города будет раздавлен в слизь под копытами упырей. Ползущие нарушили перемирие и заплатят за это сполна.

Еще на шаг ближе.

Предвестница заговорила – умоляет? Хнычет? Клянет? Людские наречия расплываются в надоедливый гул, когда их отголоски проникают вниз с надземных улиц. Есть только один правильный язык – речь души, а люди говорят на нем лишь после смерти, когда упыри срывают мясо и кость, и сокрытый там святой дух обретает свободу. Но сие таинство, увы, для Кари заказано – ее душа неразрывно свита воедино с Черными Железными богами. Она нечиста, духовно отравлена. Какое существование ни уготовано ей после смерти – не упырье то дело.

Новый шаг. Она полосует его ножом, взрезая заскорузлую шкуру на ладони, но глубины пореза мало, чтобы отворить черную, смолянистую кровь упыря.

Она падает на спину, на руках отползает, ища укрытие под колоколом. Крыс нагибается, склоненная спина шероховато скребет о ледяной металл. Он ловит ее за ногу, тянет к себе. Она лягается, тужится вырваться – но она всего лишь человек.

И тут он чует опасность. Другой знакомый запах неожиданно проник в башню, и одновременно с ним он ощутил Черных Железных богов, отчаянно царапавших шкуру этого мира, проницая мельчайшие выемки своими незримыми когтями. Защипывая и прокалывая пространство там, чтобы на миг оно стало здесь. Мирен возник в бытии на карнизе, окаймлявшем разломанную колокольню. В его руке пистолет, и уже сделан выстрел.

Мир наполнился шумом и болью.

Такому нападению старейший упырь не подвергался ни разу.

Алхимпистолеты – новинка последнего века, и неведомы были ему их укусы. Однако знакомы Крысу – высверки пальбы стражников после неудачных налетов. В неразберихе та часть, которая Крыс, просочилась мимо старейшины и бросилась действовать сообразно инстинкту.

Как тряпичную куклу, он швырнул Кари через всю звонницу в сторону Мирена. Его слепил дым, но не нужны глаза, чтобы опять почувствовать прежний выверт, тот же разрыв расстояний. Мирен снова телепортировался и прихватил Кари – забрал Предвестницу с собой. Она от него сбежала!

Он взревел в горькой злобе. Когти вгрызлись в старинные опорные брусья с канатами, на которых подвешен колокол, и разорвали их, как спички и нитки. Срезанный с привязи, колокол рухнул.

Бог проломил дырявый пол звонницы и опрокинулся внутрь башни, лязгая в ужасе о каждый пролет, сокрушая на пути и перила, и лестницу – и вот, наконец, ударился оземь и раскололся.

Упырь доплелся до края колокольни, ощупывая поврежденную грудь. Рана подтекала густой кровью, уже слиплись волоски на груди, и сколько сломано ребер, оставалось гадать, – но он жив. Он выбрался из колокольни и оглядел город, глотая ночной воздух, – быть может, запах Предвестницы попадется опять.

Носом отсюда ее не унюхать, но он ее ощущал, чувствовал, как пряди силы Предвестницы вяжутся воедино. Далеко, на том краю города, за Замковым холмом, Предвестница готовится открывать путь.

Он рыкнул и полез спускаться с колокольни, впивая когти в камень. Больше она от него не скроется.

В щелях дверной рамы, извиваясь, показались черви, просунулись, втягиваясь внутрь, а потом стеклись в два клубка. Эладора только сделала вдох, как из клубков выросли стволы, стволы сплелись в торс, а торс выпростал руки, корявые, свитые из червей пальцы и нечто вроде головы. Затем, на выдохе, плащ из теней милостиво окутал ползущего, скрывая безобразные очертания. Появилась фарфоровая маска и села на свое место.

– За мной, – сказало оно. Сделало жест, и камень отъехал в сторону, как облако под порывом ветра.

Вниз отправились они, по ступеням, не забытым Эладорой с похорон. Теперь участь ее неизбежна, и, оказалось, куда-то подевался страх. Всю жизнь она волновалась, беспокоилась и трепетала, но сейчас – какой в этом прок? Она бессильна даже против одного ползущего, а сколько их неслышно скиталось в склепах семейной гробницы Таев, она была без понятия. Минуя потайные каморы и надгробия, она косилась на фарфоровые маски и невольно задавалась вопросом: есть ли среди них ее близкие? Это черви и только, приходилось напоминать себе. Черви выедают мозг и поглощают знания усопших. Ее род – дяди, тети и кузены – ушел навсегда.

Она знала об этом, но со страшной предрешенностью знала и то, кто именно поджидает ее у подножия лестницы.

На нем, как и на прочих, надет черный плащ, и пока он ступал в тишине, она разглядела червей, из которых складывались его ноги. Зато золотая маска, вероятно, идеально схожа с прижизненным обликом – каким он сохранился на портретах и фотографиях, старых уже тогда, когда она была совсем несмышленой. В собственных же воспоминаниях лицо выглядело иначе. На ум пришла пергаментная кожа, пожелтевшие зубы, глаза с красными прожилками и плешивая, седая борода. Впрочем, маска передавала памятную злокозненную усмешку, верно отразив жестокость этого человека.

Джермас Тай сделал шаг и взял ее под подбородок, придирчиво изучая. Он проделывал то же самое, когда был жив, когда мать впервые привезла своего ребенка на показ патриарху рода. Бесцеремонно крутил ее головой вправо-влево, подставляя на свет, чтобы ее оценить и определить в ней чистоту крови Таев.

Прикосновение червистых пальцев отвратительно, она не смогла скрыть дрожь. Он отшатнулся, как обожженный.

– Эладора. – Его голос не похож на других ползущих. Он такой, как в памяти, – резкий и звучный, и, как машина, чеканит каждое слово. Сейчас он тверже, чем помнилось, но ведь она знала дедушку уже очень старым. – Выказывай уважение, дитя.

– Я выказала, – трясясь, выдавила Эладора. – Когда мы в-в-вас х-х-хоронили. Вы ум-мерли.

– Между прочим, ты всегда была одной из моих любимиц. Поколение моих детей разочаровало меня, а их дети – тьфу. Испорченные нахалы, да и только. А ты по крайней мере умела любезничать – и умела помалкивать. Рассказывай, как там мать?

– Вы умерли! – повторила Эладора.

Золотая маска взглянула на нее пустыми прорезями.

– Тебе привилась отцовская глупость. Узенький кругозор. Да, боюсь, моя линия оборвется. Не имеет значения. Послушание – больше от тебя ничего не потребуется. – Джермас поднял семейный талисман. Амулет Кариллон, подарок от ее неизвестной матери. В тусклом освещении гробницы Эладоре показалось, будто черный металл ожил, перетекает и сокращается, и на это ужасно глядеть, как на то, что творилось на улице Желаний.

– Я выкупил втридорога и тебя, и вот это. Последнее семейное сокровище, спрятанное здесь до поры. Я все отдал этому городу, дитя. Здоровье и семью, достаток и счастье, и, наконец, саму жизнь. И мне открылось, что он преходящ. Гвердону дурно послужили его боги. Зверства Черных Железных богов не позволяли с ними ужиться, но разве заманчивее убогая недобожественность Хранителей? С какой стати нас держат в заложниках…

– Вас убили Хранители!

Джермас шикнул:

– Меня предали! – В гневе у него не получалось подделываться под человеческую речь, и голос распался искаженным ансамблем колонии червей. – Какой-то бандит продал меня церковным, а те не понимали моего труда. Они понятия не имели, как вокруг них изменился город. Мы с Келкином проломили плотину старых догм и освободили народ для перемен. Мы сорвали оковы с нашего города, и он засиял своей мощью! Гильдии, многолюдную гавань, всему миру на зависть – все это возвели мы! Второе освобождение, осуществленное бескровно. А мне нанесли удар – из ревности, а еще из страха.

Он показал на свое окутанное тканью тело.

– Как видишь, я договорился об этом заранее. Ибо понимал: мне не прожить столько, чтобы увидеть плоды моего великого деяния воочию. А даже в приближенном подобии тому, кем был, я готов руководить последними этапами плана. Но предательство отняло у нас время. Подвижки шли дольше положенного, дитя, и я устал ждать. Долго, слишком долго создавался пригодный божественному миру проводник. Путем ошибок и множества неудач. Иные из них сотворены были мной, но, прикончив их всех, я засомневался в своей старой крови и призвал твоего отца, Аридона, служить моей сменой.

– Аридон… Аридон же отец Кари! А я Эладора!

Джермас обхватил ее и силком подволок к могиле – его могиле, сообразила она. Без усилий сдвинул крышку. Гроб открыт, но пуст, не считая пары клочков бахромы из червей.

– Укладывайся сюда! – повелел он, а потом продолжил речь, словно и не сознавал своего приказания: – Верно, ты Эладора. Дочка Сильвы. Нет, ты, дитя, целиком человек. Не ты была частью великого деяния. На чем я остановился? Ах, Аридон. Мой сын. Он был достаточно молод и вполне способен зачать здорового отпрыска. Я заплатил немало денег за его байстрюков, поэтому знал, что он не бесплоден, а мы придали отнюдь не отталкивающий облик тому существу.

Он воздел амулет, и Эладора подавила вопль – тот зашевелился, никаких сомнений.

– Смотри, вот она ныне. Узри мать моей младшей внучки. Ее, скажем так, фрагмент – ту малость, что нам удалось сохранить после обряда.

Эладора сжалась в гробу, отодвигаясь к дальней стенке от подергивания этой гадости.

– Вы сотворили… Кариллон? Породили ее от… от веретенщика?

– Я сотворил проводник к Черным Железным богам. Да, боги дурно служили Гвердону. То слабые, то сумасшедшие, а то и попросту безалаберные. Но совсем без них нам нельзя! Божья война недолго будет обходить нас стороной. Я не стану смотреть, как город захватывает какое-нибудь чужеземное поганище или запыленная хайтянская корона! У нас будут свои, народные, гражданские боги. У нас будут боги, которых я выкую из осколков Черного Железа, боги моего замысла. Кариллон и есть проводник, через нее им суждено воплотиться, явившись сюда. Увы, я о ней не заботился, плевать мне было на ребенка. А она вечно плакала, скулила и кричала так громко, что не давала покоя ни в одном углу дома. Если б можно было взять и работать с ней прямо тогда, то со всем уже было б покончено, я бы не колебался. Но, прежде чем она обретет силу, должны были пройти годы. Я посчитал, чего там, перетерплю пяток лет. Продержусь и не сдохну от старости. Но вместо пяти их стало двадцать: горьких, червивых лет. Я пал и канул в грязь. – Он примолк, устало покачивая головой. – Я так далек от себя прежнего, дитя. Меня питает и поддерживает лишь мой замысел, а когда план исполнится, не будет ничего. И вот я узнал… узнал недавно. Взгляни, взгляни же!

С полки под гробовой нишей он достал и бросил Эладоре рваный пергаментный свиток. Она в замешательстве пробежала глазами. Язык непостижим, хотя и ясно, что это духовное послание скриптории Хранителей, а печать внизу была печатью самого патроса. Знаки, кажется, походили на упыриные закорючки. Это письмо – обращение глав церкви к нижнему, упыриному царству.

– Ты вернулась, – прошептал Джермас, – и они пробуждаются. Замысел еще можно спасти. Время настало.

Рука ухватила Эладору. Одни черви вонзились в плечо, сотни крохотных зубьев, и тело накрыло онемением. Она почувствовала, как в нее потек яд, по венам ледяной водой разбегался холод. Другие искусно перекинули цепочку амулета ей через голову. Сам кулон по-прежнему висел над ней – он держал амулет и всматривался в его чернильную бездну.

– Я – не она! – уговаривала Эладора. – Если все это, все ваши труды, ради того, чтобы сотворить Кариллон, тогда вам нужна именно она!

– Да, так было б лучше, – согласился Джермас. – Я ведь уже упоминал, что ты – моя любимая внучка. Но Черные Железные боги очнулись, и веретенщики пересекли рубеж. Времени больше нет. Даже без помощи амулета Кариллон стала проводником между богами и вещественным миром. А с амулетом хватит и твоего с ней сродства – и путь откроется.

Он роняет кулон ей на грудь.

И Эладора смотрит и видит.