– Ты похожа на родственницу, – сообщила Алина.

Кари поразмыслила над этим. Последний раз так говорили, когда ей было шесть, а Эладоре семь.

– Откуда ты ее знаешь?

– О, у меня есть свои способы. Кстати, она в безопасности – ну в той же мере, как и все мы, а нам тут охереть как опасно. – Алина заметила еще живую восковую руку, соединенную тонкой полоской материи с горящим фитилем. И расплющила ее сапогом. – Что ты делала прошлой ночью?

– Ничего.

– ТЕБЕ НЕ ПРОВЕСТИ МЕНЯ, О ТЬМЫ ОТРОДЬЕ, – произнесла Алина. Голос прокатился по заборам переулка и молотом ударил Кари, подобно психическому штурму колоколов. Кари пошатнулась и едва не рухнула в грязь. Кровь хлынула носом и ртом. – ЗАРАЗА, ПРОСТИ, ДА СВАЛИТЕ ВЫ УЖЕ НАКОНЕЦ, ДАЙТЕ НОРМАЛЬНО поговорить. Нижние боги, святость – это тяжкая кара, да?

– Ты… – Кари до сих пор оглушена.

– Айе. Святая Алина, едрить, перед вами. Но мои боги не убивают людей, никогда – если те этого не заслуживают. Скажи-ка, девонька, – ты заслуживаешь смерти? – Алина приставила меч острием к груди Кариллон, уколов прямо над сердцем. – Что ты делала прошлой ночью? – снова спросила она.

– Мой друг Шпат – он каменный человек. Его отравили. Он был при смерти. Мы взяли энергию Черных Железных богов и вылечили его. – Кари утерла губы. – Я об этом не просила, не хочешь? Я вообще не хотела сюда возвращаться, а тем более под ор кучки злобных колоколов. Но я воспользовалась тем, что попалось под руку.

Меч Алины внезапно запылал. Кари вскрикнула, когда раскаленный клинок опалил кожу, но Алина крутанулась и отшвырнула меч на коровий гон. Клинок отскочил от забора и плюхнулся в грязную лужу. Вода забурлила и пошла паром.

– Я не собираюсь ее убивать, понятно! Если только не будет другого выхода! – заорала Алина небесам. – Тупорылые дебилы. Видишь, я не стану тебя убивать, – сказала она Кари. Помогла подняться, стряхнула прогар и мастерски, как карманница, забрала у Кари кинжал.

– Эй!

– Убивать не стану. И не позволю выкидывать глупости. – Алина схватила Кари за руку и подняла женщину моложе себя в воздух, как куклу. – По твоим словам, умысла в этом нет, – прозвучало довольно честно. Но алхимикам ты нужна, чтобы делать из тебя божьи бомбы, а значит, тебя нельзя отпускать. Я отведу тебя в церковь, вот. К человеку по имени Синтер. Ты с ним уже встречалась – эта падла позавчера в университете пыталась тебя завалить.

Кари вспомнила того урода и его подручного, поймавших ее. Она бы погибла, не появись неожиданно Мирен.

– Слушай меня! – цыкнула Алина. – Он тебе зла не причинит. Я ему не дам. Ты под моей защитой настолько, насколько хватит моих сил. Но это означает, что ты не вздумаешь удирать или опять исчезать, добро? А уж тем более отчебучивать полную дурь, навроде как ткнуть меня ножиком. Есть и второй вариант – я тебе сейчас врежу и вырублю, а то и сломаю твои тощие ножки, тогда не побегаешь – хоть этого мне и не хочется. Ну так как мы поступим?

– Я… – начала Кари.

– Кстати, начнешь мне голову морочить – я пойму.

– Пойду! Только руку мне не ломай!

Алина опять ее отпустила.

– Вишь, делов-то. Идем, восковые суки сегодня повсюду. – Она отдала назад нож.

Кари робко дотронулась до ожога.

– Божьи бомбы. Роша что-то такое про них говорила. Я хотела об этом порасспрашивать Онгента. Видела, как алхимики плавят Черные Железные колокола. Они и правда делают из них оружие, убивающее богов?

– Айе. Так-то и хер бы с ними, мир без пары богов не развалится – такое мое мнение. Но это же алхимики, а им доверять…

Алина осеклась и оглянулась на коровий гон. Темнота за спиной у них двигалась. В отдалении кто-то вскрикнул, и крик не то что бы резко оборвался, а вернее сказать – резко продлился, смялся в жалобный вой и угас.

Обе женщины – святые. Обе благословенны прозрением, не свойственным простым людям. Но служат они, однако, умаленным, или же скованным божествам. С Алиной Хранимые боги, хранимые впроголодь, растерянные и слабые. Кари же избранная святая Черных Железных богов, а они заточены и ограничены материей, их воплотившей. Будь та или другая святыми иного бога, обладай кто из них сверхчеловеческим даром занебесного гнева и помешательства, как бойцы на Божьей войне, тогда тьма не стала бы преградой их очам (останься у них к тому времени еще очи), и они с непреложностью всеведения знали бы, что на них надвигается.

Для Алины поток тьмы источал скверну и страх. Скопище самого ненавистного, что непременно нужно уничтожить. Рассудок затопило памятью прочих святых, других героев Гвердона. Она вспомнила, как триста лет назад маршировала с ополчением крестьян, подкрепленным чудовищной силой богов. Наделена силой сносить ветхие стены, наделена пламенем сжигать недругов. Она припомнила, как предала город мечу. Вспомнила место, нареченное ныне площадью Сострадания.

А для Кариллон не было тьмы. Копошившиеся там существа были ее безликими отпрысками, ее бесформенными сородичами. Они пылали неземным светом, краденые лица выплывали наружу, лишь чтобы снова быть сброшенными. Это ее ножи, выкованные свежевать непригодных, отделяя стадо от поклонившихся ей. Они уже вкусили кровь и готовы разрубить город, как тесак. Гвердон жирен и поспел к жатве, его души налиты силой, нужной богам, чтобы освободиться из тюрем самих себя и возродиться заново. Ей предлагают власть, и надо только принять ее…

– Веретенщики, – говорит Кари. – Бежим. – Она потянула Алину за руку. Вторая святая подхватила брошенный меч, на миг вспыхнувший ярче прежнего. Чуточку помедлила, потом сунула его в ножны и кивнула.

– Бежим, – согласилась Алина.

Они помчались рука в руке по коровьему гону. Если Кариллон запиналась или поскальзывалась, Алина протаскивала ее дальше. Они продрались через свалку, перелезли через сломанный забор, устремились к безопасной Болотной площади.

Позади них веретенщики расползались вширь или делились, если для ужаса, не имевшего формы, есть разница между двумя этими действиями; просачивались под двери и в окна, слепо тыркаясь в поисках пропавшей хозяйки. Кого они встретят, того пожрут, понимала Кариллон; поедая людей, они научатся создавать глаза и высмотрят ее, языки – и спросят о ней, лица – и спрячутся за ними во время поисков. Их страстная преданность хуже злонамеренья сальников.

Алина нашла дверь, высадила ее – от силы пинка раскололась рама, а замок смялся в хлам.

– Понавешают дешевую херь, – пожаловалась она голосом ангела. Обе побежали наверх, по муравейнику узких, измалеванных коридоров. Бледные лица оторопело пялились на них, орали или гадко ухмылялись – пока не замечали меч Алины.

– А ну, по норам! – проревела Алина. Некоторые послушались, хоть непонятно, какой в этом толк. Кари затряс озноб. Как деревянная дверь помешает веретенщику? Если преследователи захотят, то сожрут всех живых существ на Болотной площади за считаные минуты.

Они карабкались и сворачивали, карабкались и сворачивали, срезали путь по подвесным галереям, мостившим пустоты меж домов в пятидесяти футах над улочками. С такой высоты хорошо видно город. Гвердон покрывали пожары, примерно отмечая рубежи Мойки. На Священном холме тоже дым и огонь.

Кари остановилась и одышливо хлебнула воздуха.

– Куда мы бежим?

– К Синтеру, – твердо объявила Алина. – Он… ой, дерьмище. Туда. – Она указала в сторону Священного холма, но между ним и Болотной площадью разверзся хаос. Булавочные огоньки – сальники, огромным числом – и разрывы алхимического оружия. Может, им удастся добраться до места. А может, нет.

– Заставить их свалить не пробовала? Ты же избранница Черных Железных гадов, значит, их порождения должны тебя слушаться. – Алина взяла Кари в охапку и показала на скользящего по переулку веретенщика. – Дерзай, пробуй.

Кари уставилась на веретенщика и прошептала приказ, повелевая остановиться. Она почувствовала его в уме, его слизистое, тягучее присутствие. Мысль соскальзывала с него.

– Пытаюсь, – шепнула она Алине. – Это как…

Веретенщик вывернулся и взвился, текучие конечности проскребли кирпичную ограду Болотной, в мгновение ока преодолев пятидесятифутовый разрыв между проулком и их подвесным мостиком. Кари выхватила нож, полоснула его отростки, но клинок на чудовище никак не подействовал. Одно щупальце, бритвенно острое, хлобыстнуло наискось по Алине. Одновременно из центрального сгустка проклюнулась дюжина лиц, и дюжина ртов воззвала к Кариллон разом, навзрыд, на неизвестном языке, но к ужасу – ей понятном.

МАТЬ/СЕСТРА/БОГИНЯ/ПРЕДВЕСТНИЦА/РАБЫНЯ! ОТЧЕГО ТЫ РАНЕНА/РАЗМОТАНА? В ТВОЕМ СЕРДЦЕ БРЕШЬ! ГДЕ ТВОЯ ПОЛНОТА?

Она подумала об амулете, свисавшем с ладони Хейнрейла.

Меч Алины полыхнул – она взмахнула им по дуге с быстротой молнии, сшибая веретенщика, пока тот не укрепился на мостике. Щупальце проехалось ей по боку, с легкостью пропарывая доспех, но скатилось с ее божественно огрубелой кожи. И все же кровь Алины оросила доски, мешаясь с черным ихором веретенщика.

– Туда, – велела Алина, пихая Кари поперек мостика. Кари на карачках перелезла на примыкавшую крышу и, оглянувшись, увидела, как Алина спрыгивает в переулок. Снизу вспыхнул белый свет, и веретенщик возопил дюжиной голосов.

Кари пробежала по крыше, нашла открытый чердак и юркнула туда. Она летела вслепую, хотя божественные видения отложили в памяти раскладку здания – отпечаток ворованных знаний. Кари знала: если взять левое ответвление этого коридора, то лестница окончится выходом. Также знала о том, что снаружи на прошлой неделе насмерть замерз попрошайка – и заодно познала странное тепло, когда переставали что-либо чувствовать сперва его пальцы, потом ноги, а потом грудь. Ей известна его семья, что жила прямо за дверью, – они приехали из Лирикса, сосланные в изгнание, когда их драконица-матриарх была низложена в ходе одной из бесконечных интриг в борьбе за власть над тамошним краем. Ей известно о них все, только неясно, живы ли они до сих пор – сведения двухдневной давности, а город в эти дни меняется быстро.

На улицу. Шарахнула мысль – а ведь можно пойти себе прямо и затеряться средь Мойки, но она отбросила эту возможность. По большому счету бежать некуда – ни в одном сколь угодно далеком краю ей не спрятаться от множества сил, желавших ей гибели – или иного, хуже гибели. Сальники, веретенщики, червистые чародеи – Кари сознавала, что если и скроется, то будет молить об одном: пусть первым ее найдет исполнитель Хейнрейла и подарит человеческую смерть от ножа, не обрекая на уготованную той стороной бездну.

Это в том случае, если она еще не утратила способность естественно умереть. На грани восприятия она чуяла Черных Железных богов, чуяла, как те, заглушенные, в безмолвной панике тянутся к ней. Хотят уволочь ее к себе. Сама душа Кари уже на виду. Нараспашку.

Она повернула влево. Держась в тени, обогнула здание. В переулке тяжело дышала Алина, храпела, как лошадь после галопа. Веретенщик окружил ее одним чудовищным кольцом лезвий. У Кари был нож, но толку с него? Обычное оружие, похоже, не вредит веретенщикам.

«Сестра», так ее он назвал. На кистях ее рук много царапин от заборов и стен. Она ущипнула один порез, и трещинка наполнилась кровью, черной при тусклом свете. Она поднесла нож и капнула кровью на лезвие.

Алина схватила сломанное колесо телеги и, выставив перед собой, как щит, наступала на веретенщика. Щупальца чудища откалывали с колеса щепки, но оно не разваливалось, окованное железом, и щупальца послабее отсыхали и сгорали близ огненного меча Алины. Веретенщик менял облик. Втянулся в себя, собрался в центральном сгустке. Личина создания – краденая. Кари уловила образ старой женщины, морщинистой и согбенной, посреди извивающихся теней-щупалец и зубов. Затем сердцевина испустила щупальца толще, сильнее, стойкие к Алининому пламени.

Один удар разрубил тележное колесо, бросил Алину на колено. Но теперь имелось тело, которому можно было ударить в спину. Кари прянула вперед, всаживая окровавленный нож, и клинок ужалил успешно. Веретенщик завопил скорей от неожиданности, чем от боли, но Алина не упустила такую возможность, и огненный меч вступил в дело. Веретенщик загорелся, как паутина.

– Нам предстоит приятная прогулка до Синтера, – проворчала Алина. В ее голосе пропала похвальба, и сама святая хромала, неуклюже припадая на правую ступню. – Коли на каждом шагу придется бить эту сволочь. – Она заметила кровь на ноже и выпучила глаза. – Ловко.

– Ты слышала, что он сказал, – спросила Кари, – когда на нас прыгнул?

– Верещал просто. Это такой их язык?

– Ну я его поняла. Хотя хер его знает. Он проговорил, будто я не полна, и, кажется, я знаю, что он имел в виду.

Алина фыркнула:

– Выкладывай.

– Есть такой амулет, мне дала его мама – он всегда был со мной, сколько помню. Хейнрейл – знаешь Хейнрейла, мастера у воров? – Кивок. – Он отнял его, когда я приехала в Гвердон. По-моему, у амулета есть связь с Черными Железными богами. – Кари развела руками, не находя нужных слов. – Может, я потому-то и не совсем полноценна. Может, будь амулет у меня, я смогла б чего-нибудь с ними сделать.

– Амулет. Черный, такого размера, тяжелей обычного?

– Ты его видела?

Алина невесело улыбнулась.

– Недолго и не своими глазами. Но, айе, ты права. Он связан с Черными Железными богами. Хейнрейл его забрал – где, кстати, он сам?

– Не знаю, – сказала Кари, – но его можно найти.

Она указала на юг. Поверх крыш на низком прибрежье, на краю залива поднимался шпиль Святого Шторма.

– Отвратительная идея, – молвила Алина, – ну делать нехера, веди.

Карета привезла Эладору и ее пленителей на восточный склон Могильного холма. Над необитаемыми гробницами стояла тишь. Юг и запад Могильника освоили и заселили живые, но здесь, в восточных пределах, стояли тихие и пустые памятники усопшим.

Современные могилы, естественно, сплошь кенотафы. Покойники церкви Хранителей, а до недавних пор это значило – просто покойники Гвердона, не погребались, как в былые столетия, и не кремировались; нынче кремация – это честь, отведенная для жрецов, отличившихся героев да гражданских вождей. Заурядные тела отдавали на попечение церкви, а та распоряжалась ими, проводя так называемый «обряд развоплощения». Большинство людей в дальнейшее не вникали, ибо кому охота размышлять о трупных шахтах, уносящих свой жуткий груз в подземные глубины?

И хоть стоят пусты те могилы, но сделали их местом поминовения и подношений умершим – и очередным способом богатых семейств и гильдий посостязаться. Хейнрейл повел женщин по дорожке белого гравия, мимо громад мраморных монументов, украшенных эмблемами гильдий и родовыми гербами. Увитые плющом ступени восходили к усыпальницам забытых королей.

– Сюда, – сказал он, – как мне кажется. – Он указал на тропку среди ивовых деревьев, убегавшую в тень высокого утеса. Он и правда похож, рассеяно подумалось Эладоре, на скорбящего: плечи поникли, в черных одеждах и с грустным лицом. Похитителям пристало выглядеть пожестче, чем этот невеселый человечек.

Все это время Мири не отходила от Эладоры. Порой казалось, что чародейка вот-вот упадет, до того больной и изможденной она выглядела. Кашляла, оставляя на ладонях кровавые разводы и копоть, кое-где отшелушивалась кожа – сходила вокруг татуировок, четких и чистых, на фоне ободранной красноты. Все равно от нее исходила опасность. Смертельные чары текли между пальцев и завивались вокруг запястий, как искристые змеи, шипели на Эладору, когда та задумывалась о побеге.

– Уже недалеко, – сказал Хейнрейл. – Дать мою трость? – добавил он, обращаясь к Мири. Та покачала головой.

– Куда мы идем?

– Мы с Мири – подальше от города, как ни жаль. Мужчина должен знать, когда выйти из-за стола, а моя удача накрылась. Может быть, через несколько лет я вернусь. А ты – ты пойдешь в уплату за мою отставку, в залог безопасного отъезда. Ты, вместе с этим. – В его руке сверкнуло серебро – кулон. Амулет Кари.

– Мне нечего вам рассказать. Никакой помощи…

– Дитя, нет ничего, что знала бы ты, а я не знал – кроме вороха академической зауми.

Тропа вильнула влево, и сразу, резко, еще левее. Они ступили на небольшую каменную полку на отроге Могильника. Вид отсюда захватывал – почти весь старый город перед глазами. Замковый холм загораживал от взора мыс Королевы, зато отчетливо просматривались светлые соборы на Священном холме, Дол Блестки и кварталы за ним, дым алхимических труб и сердце города – улица Сострадания и площадь Мужества, Морской Привоз и уродливое пятно Мойки.

Она осознала – этот вид ей знаком. Тогда она была моложе, намного моложе. Мимолетное ощущение материнской ладони, запах ладана.

Она повернулась и посмотрела на ближайшую гробницу. То была выемка в боку утеса, величавая, но не кичливая. Большей частью она была врыта в породу, на которой стоял город, – незрима, но совершенно на своем месте. Над входом выгравирован знак, который маленькая Эладора видела почти каждый день, – гербовый венец семьи Таев.

Хейнрейл схватил ее за руку и подтолкнул вперед, к гробнице. Перед ними открылась дверь, и Эладора взвизгнула – в темноте подкарауливали двое в белых масках. Ползущие. Черви копошились в глазных прорезях, струились из-под сутан.

– Я здесь по делу, – твердо заявил Хейнрейл. Он до боли крепко сжимал руку Эладоры; стоя вплотную к этому человеку, она слышала его мелкое и частое дыхание, чуяла, как бешено колотится его сердце. Напуган не меньше нее. Вторая его рука заползла под сюртук и стиснула амулет на шее. Позади него Мири раскачивалась вперед-назад, бормотала, воздух наполнился серой – она вступила в некое незримое, колдовское противоборство с ползущими.

– Вас ждали, – сказал один человек-червь. Эладора не поняла, кто именно, – то ли оба в унисон. Может, здесь вообще одно существо, разделенное на две человекоподобных кучи червей. Ползущие отступили во тьму.

– Нехорошо опаздывать на это свидание. – Хейнрейл подпихнул ее через порог во мглу усыпальницы. Здесь гораздо прохладнее. Она оступилась на скользком полу. – Иди дальше, прямо вперед, – приказал Хейнрейл. – Я буду смотреть и направлять.

Эладора слепо двинулась в непроницаемый мрак, выставив вперед свободную руку. Зацепилась за угол, нашла дорогу, вдоль главного коридора. В детстве она ходила этим путем после гибели Таев – после того, стало известно теперь, как Алина с другими святыми убила их, – но она не помнила устройства гробницы. Ей приходилось следить за Кари – ребенок присматривал за младенцем среди могил.

– Никто не рассчитывал, что так оно выйдет паршиво, – прошептал ей на ухо Хейнрейл. – Если тебе нужен виновник, вини алхимиков. Вини Рошу. Мы утрясли с ней вопрос, и тут она оборачивается против меня. Нельзя, мать их, доверять чародеям, – вот что мне следовало бы помнить. У них головы забиты богами и волшебством, нельзя верить, будто они поступят разумно. В делах на них нельзя полагаться. Боюсь, даже на Мири.

– Вы хотите меня здесь похоронить? – спросила Эладора. В какой-то момент хватка Хейнрейла сместилась, и теперь они держались за руки, как с матерью, когда она в последний раз была здесь. Ей даже чудился материнский запах, а ритмичное волхвование Мири словно перетекало позади в чтение полузабытых молебнов за упокой.

– Похоронить? Какой от этого прок? Я тебя, к сожалению, продаю; вы с этим амулетом сегодня вечером идете по солидной цене. На вас небывалый спрос – правда, другой возможный покупатель вычеркнул себя из конкурентной борьбы, поскольку решил сделать из меня сраную свечку. Тут ступеньки – вот так, да.

Она помнила про ступеньки. Они спускались в склеп, к надгробию убитых Таев – пустому от их заколотых и разрубленных тел.

– Разумеется, предназначалось привести сюда юную Кариллон, – продолжал Хейнрейл. – Я-то думал, она простая воровка, когда ее встретил. Я забрал у нее амулет ради одного – научить закону нашей гильдии. Не воруй у меня, понятно?! Однако она утверждала, что не крала амулет, что ей дала его мать. Я там покопался, сям поворожил, даже ходил в Палату Закона смотреть гражданские записи, – а стражники и магистраты, не говоря о Джери Тафсоне, носились вокруг, и ни один меня не опознал. И я в самом деле не знал, что заимел, пока Девять Лун не попытался обжулить меня в карты.

Без предупреждения он остановился и толкнул ее влево. Она оступилась, проваливаясь во тьму. Сзади закрылась дверь, и Эладора очутилась совсем одна в кромешной черноте. Кинулась назад, но оказалось, дверь заперли. Она заскребла пальцами проем и камни вокруг. Это место совсем малюсенькое, она едва помещалась, а на крошечном постаменте стоял гробик. Нижние боги, ее заперли в детском склепе, в каком-то древнем преддверии главной усыпальницы!

Она не закричала. Слишком оцепенела. Ткнулась обратно в дверь и прижала ухо. Смутно различился голос Хейнрейла, но никак не расслышать слов.

Во тьме прошла вечность; сотня ударов сердца. Потом она снова услышала шаги с той стороны, глухое, натужное бурчание. Хейнрейл и Мири несли вдвоем что-то тяжелое, кряхтели под ношей. Хейнрейл помедлил у двери, постучал коленом.

– Как бы то ни было, мисс, примите мои извинения.

А потом он ушел. Ей захотелось заорать ему вслед, умолять забрать ее с собой, но вот так вот сломаться – не по ней. Она не знала, зачем она здесь, но неожиданно догадалась, кого на самом деле стоит за это винить. Эладора Тай выпрямилась во весь рост и подтянула осанку. Ей себя не разглядеть, но спутанные волосы она пропустила сквозь пальцы и старательно вытерла лицо. Ученическая накидка, какая на ней, не самое подобающее облачение для воссоединений подобного рода, но здесь же могила, а не особняк на Брин Аване.

Ее не продали – за нее уплатили выкуп.