Даже с палкой идти – это пытка. Его члены – то ли камень, неподвижный, безотзывный, то ли как жаркая, жгучая, палящая жидкость, в них ни силы, ни подчинения – только непереносимая боль. Все его мышцы превратились в разъяренных змей, жалят, терзают его изнутри. Он попытался сказать Кари, прохрипеть: пусть бросает его умирать и уходит отсюда, но язык восстал на него, а челюсти не разомкнулись.

Его отец выдержал. Отца пытала стража. Травила ядом, пичкала наркотой, била. Он не заговорил. Был повешен, но не заговорил. До сих пор Шпат на это уповал, подражал отцовскому мученичеству. Он знал, что обречен на смерть, но в заключении у Джери он мог быть как Идж и не дать сволочам удовольствия его сломить.

Сейчас же Шпат столкнулся со страшной перспективой не умереть. Две минуты на вольном воздухе подкосили его решимость сильней, чем все лишения в камере. Он цеплялся за Кари, как утопающий.

Вдоль улиц, что наплывают и откатываются, как каменные волны на ночной берег. Далекие голоса, крики, и неясно, взаправду ли он их слышит или они только мерещатся в памяти. Наверно, протоки его разума забила известь, подумал он, каменная хворь проникла в мозг.

Отец выдержал. Отца пытала стража. Травила ядом, пичкала наркотой, била. Он не заговорил. Был повешен, но не заговорил.

Он не сдал Братства. Идж не сдал. Или это был Шпат – который из них? И которое Братство? Девять лет, он сидит на ступеньках большого дома, слушает, как отец играет с друзьями в карты, и Шпат безудержно хочет стать частью их круга. Слушает их замыслы изменить город. Возвести новостройки на Мойке, под сенью Замкового холма. Защитить народ от жестокого произвола парламента. Или даже сменить сам парламент. Смешная, но не отринутая насовсем идея – однажды Шпат или кто-то вроде него войдет в парламент, говоря голосом угнетенных.

Девяти лет от роду, он вертится под лестницей, заглядывает внутрь, и все лица там – лица Хейнрейла, краснощекие и с ухмылками. Все, кроме Иджа, тот до сих пор во главе стола, но вокруг шеи петля, язык распух, как багровый слизняк, вывалился изо рта, глаза выкачены, сам восковой, изжелта-зеленый, и пахнет от него дерьмом.

Вдоль улиц, что наплывают и откатываются, как каменные волны на ночной берег. Далекие голоса, крики, и неясно, взаправду ли он их слышит или они только мерещатся в памяти. Наверно, протоки его разума забила известь, каменная хворь проникла в мозг.

Отец выдержал. Отца пытала стража. Травила ядом, пичкала наркотой, била. Он не заговорил. Был повешен, но не заговорил.

Они требуют от него кое-что сделать. Он не станет – не заговорит. Он не сдастся. Лучше умереть. Каменных людей не согнуть.

Наверно, протоки его разума забила известь, каменная хворь проникла в мозг.

Он услышал призыв, отголосок, будто из очень длинного туннеля. Кари.

– Поднажми.

Он оперся о что-то прочное и деревянное. Дверь. Он поднажал – засов в щепки, дверь отворилась, и он тяжело обвалился на мраморный порог. Снаружи, внутри – звенит эхо. Кари поволокла его по мрамору, утаскивая с улицы, потом опять закрылась дверь. Он услышал, как упал брус, дальше – темнота.

Прохладная тишина и неподвижность. Покой. Он понимал, надо вставать, лежать лежмя – смерть для каменного человека, и он рискует сильнее сковать суставы известью, но первый раз за вечность боль стала терпимой, а он очень устал. Наверно, протоки его разума забила известь, каменная хворь проникла в мозг.

Ему очень, очень хочется, чтобы Братство говорило о нем то же самое, что об отце. Ему хочется, чтобы молчаливые пожилые люди в строгих костюмах зашли в материнский домик и сообщили ей, что сын встретил смерть достойно, подобно отцу. Но Хейнрейл будет одним из них – а может, вообще всеми. Он солжет. Наговорит матери Шпата, что сын – предатель и трус. Наплетет, будто он еще жив, живой навеки в каменном заточении. Вышвырнет ее на улицу, вскроет ей горло и на крови Иджевой вдовицы провозгласит себя повелителем Братства.

– Ты еще здесь?

Голос Кари. Ему не видно. Глаза превратились в камень? К этому, значит, и шло. Кусочки чешуек прорастали по краям век и теперь обтянули белесой пленкой весь глаз, запечатав глазницу. Слепота – его новый ужас.

– Алкагест у меня. Перевернись.

Она потянула за его непробиваемые грудные пластины – слишком тяжел, ей не сдвинуть. С невероятным усилием, сквозь боль новых расцветок, он рывком перекатился.

Он не ослеп. Лунный свет через высокие окна играл на резном потолке, на изображениях богов и святых. Они в церкви. Кари отыскала щель в пластинах, прямо над сердцем. Резкая, но долгожданная боль, а потом алкагест – настоящий алкагест, а не отрава, выданная Джери, – устремился внутрь. Его затрясло, заколотило судорогами, но, когда прошел озноб, стало легче.

– Мы где?

– У Нищего Праведника. У них в ризнице лежала доза алкагеста. Для благочестивых, но неимущих, полагаю. – Она положила сумку на ближайшую скамью, забренчали монеты. – Не знаю, считать ли тебя тем иль другим, да и хер с ним.

Шпат пробовал сесть уже несколько минут – не получалось.

– А вдруг – увидят? – сумел произнести он. Говорить стало свободней, чем было, но все равно в груди будто булыжники, и легкие стучат в них.

– Да, кстати об этом. – Кари смерила глазами пространство по бокам, затем вышину колокольни. – Скорее всего, всех, кто тут был, съело чудовище.

– Как узнала?

– Я на минутку, ладно?

Ее шаги стихали в прохладной тьме.

Шпат закрыл глаза, ощутил, как бьется сердце, прокачивает сквозь него кровь и алкагест. Почувствовал, как алхимическое лекарство растворяет камень, размягчает суставы и жилы, разъедает передний край хвори. Оно потекло в мозг и острыми клинками рези пробуравило протоки его мыслей, позволило ему ясно думать в первый раз за долгое время. Как чистая дождевая вода смывает мусор в канаву.

И под завалом мусора, под схватывающейся известью, что сдавливала разум, он обнаружил кое-что светлое и горячее. Злость.

Шпиль Нищего Праведника казался чахлым. Две башенки поменьше подпирали его по бокам и возвышались почти вровень со звонницей, придавая церкви сгорбленный облик. Церковь для Мойки, какой ее видел город, – скромной, опрятной, простой, застенчиво благодарной за ниспосланное свыше. Шпиль представал перед тремя великими соборами на Святом холме презренным, приземленным подобием их богоданной славы.

Витая лестница на колокольню очень узка и расшатана. Шпату по ней ни за что не забраться. Кари не огорчалась – это паломничество ей хотелось проделать одной. В маленькой подсобке у подножия она нашла старый плащ и другие одежды. Спешно переоделась, рада избавиться от пропитанной мочой ученической рясы. Опять в большей мере почувствовала себя собой, но даже Кари с улиц, ловкой проныре и страннице, непросто придется выкручиваться в новой обстановке.

Даже если она права и веретенщик убил всех в этой церкви, здесь нельзя оставаться. И нельзя возвращаться в их прежнюю лачугу. Шпат – беглый преступник, а она – что ж, если схватит стража, то она на милости Онгента, но неизвестно, насколько профессор заслуживает доверия. И своему дару она тоже не верила, странной этой силе.

Дело в колоколах. Так происходит, когда звучит колокольный звон. Тогда ступай, проверь колокол – пришла мысль.

А потом назад, к исходному плану, – вниз к причалам, на корабль. Почему бы с ней не уехать и Шпату? Денег, свистнутых у Эладоры, не хватит покрыть проезд двоих и запас алкагеста, но можно стянуть еще или, если на то пошло, пролезть на борт зайцем.

Еще один поворот лестницы, и она очутилась на воздухе, на суженном балкончике, по кругу окаймлявшем звонницу.

Свет яркой луны падает на крыши – резкий и белый. С этого места улицу Желаний скрывает отрог Священного холма, поэтому неясно, продолжается ли там заваруха. Заметен лишь тонкий столб дыма. Поближе – пожары в доках. При беспорядках запалили чей-то склад.

Она делает глубокий вдох и поворачивается.

Здесь висит единственный колокол из черного металла, вспученного буграми, с зазубринами по краям. Когда-то он был чем-то другим, догадывается она, другим металлическим изделием, которое расплавили и залили в колокольную форму.

Собравшись с духом, она тянется к поверхности металла. Робко дотрагивается до него, ожидая обжигающее или болезненное касание, напрягается в предчувствии колдовского разряда или вспышки откровения, но ничего не происходит. Обычный колокол, холодный и неподвижный.

Она проводит пальцами по металлу, чувствуя каждый изъян. Его плавили нерадиво. Следы предыдущего воплощения до сих пор прощупывались даже в новом обличье. Вот это было рукой, различает она. А здесь шли руны. Уничтожить прежнее, чем бы оно ни было, не получилось, и поэтому его заточили.

Она святая пойманного в силок, усеченного бога.

Не просто бога. Целого пантеона. В городе дюжины церковных колоколен. Однако какого рода сей бог?

Один способ выяснить.

Кари упирается в стену, ставит ногу на колокол и толкает. У нее явно нет нужной силы, но он сдвинулся, плавно качнулся из-под нее, а дальше хода нет, и язык его ударил в стенки… и Кари пала на колени. Так близко, это уже не картины, это осязаемо – вкусы, прикосновения, ощущения взрываются у нее под кожей.

В ее видении город горит. Поток веретенщиков бушует, выплескивается из глубин. Черные Железные боги сидят на верхушках невероятных тумб, взывают воем о поклонении, о подношениях своей нечестивой славе. Жрецы в сутанах, по локоть в жертвенной крови, алые ножи вырезают сердца врагов, чтобы бросить их на пылающие жаровни. Дым миллиона горящих сердец парит над Гвердоном багряной мантией. Смерть питает смерть. Пред теми идолами на коленях женщина, первосвященница и верховная жрица, прекрасная и устрашающая. В окровавленных ладонях она сжимает медальон, и тот расцветает мертвенным светом, бесцветным пламенем. Преображенная кровавой резней, обожествленная забоем, Кариллон узнает себя.

Она чувствует неодолимый позыв простереться ниц подле божественного. Преклоняться пред ним. Стать его носителем, вместилищем, его проводником в смертный мир. Уже не святой, но воплощением. Аватарой.

Идет оно на хер.

Если нечто в колоколе хочет удержать ее в Гвердоне, то пусть работает старательней. Покажи мне Хейнрейла, требует она.

Она ничего не видит, но это не то же самое, как если б ничего не случилось. Это разница между закрытыми и открытыми глазами в темноте. Хейнрейл как-то отгородился от нее, закупорился. Она зарычала от гнева и опять толкнула колокол. Покажи мне хоть что-нибудь!

Колокол зазвенел, и Кариллон увидела все.

Глас ударов медленно затихал. Рябью откликов подернулись кости Нищего Праведника, его каменная шкура. Шпат лежал и набирался сил. Воздействие порции алкагеста уже слабело, чересчур быстро. Он бы продержался на пузырьке неделю, а вероятней – две, коль был бы осторожен и не обострял болезнь. Если пришлось бы работать, то на три дня минимум. А если недуг развился до новой стадии, когда требуется непрерывная подпитка, то он попал в нехорошее.

Он слышал шаги Кари, пока она кружила по церкви, проверяла засов на двери, выглядывала – не идет ли кто исследовать шум.

– Ты звонила в колокол? – спросил он. Определенно, его голос окреп.

– Ага, – протянула она, будто пьяная или контуженая. Не переставая теребит себя за воротник, чешет шею. Нервная возня.

– Подразумевалось, – выдавил он, – почему?

Она опустилась рядом с ним на колени, аккуратно отстраняя голые коленки от его кожи.

– Со мною происходит странная жуть, Шпат, – начала она и перво-наперво поведала о том, чему он был свидетелем, когда она пыталась бежать из литозория, выкарабкаться из пруда с мертвецами, но была сражена неким наваждением. Четыре ночи и целую жизнь назад. Она рассказала ему, как Онгент купил ей свободу и семью и что случилось с ними, про свои видения, профессорский эксперимент, веретенщика и сальников, и то, как она узрела отравленный алкагест.

Когда закончила, Шпат откинул голову на твердый пол и уставился на потолок в вышине. И очень долго лежал молча.

– Ты хочешь этим воспользоваться? – наконец спросил он.

– Да! – зашипела она, глаза разгорелись во тьме. – Мы сломаем Хейнрейла. Он нас продал, отравил тебя.

– Этого ты не докажешь, – проговорил Шпат.

– Докажу. Мы докажем. Докажем, что он нас продал, подсунул тебе яд, и Братство его накажет. Ты станешь главным. А потом… боги, разве будет нам что-то не по силам с Братством у нас за спиной? Как только я разберусь, как это использовать, не расколов лоб…

– Если.

– Может, мы договоримся с профессором Онгентом или найдем кого другого, кто в теме про эту священную хрень. Я пока что не знаю. Но я смогу с этим справиться.

– А я могу пробить стену или забороть бакланью башку, но как был, так и остаюсь больным, Кари.

– Но ты же не сдался, ведь так? А мог бы сесть на месте и никогда больше не пошевелиться, уйти на остров Статуй, прекратить принимать алкагест. С этим то же самое. Да хер бы с ними, с богами, колоколами и прочими, но я приму эту их штуковину и сделаю из нее оружие.

– Легко сказать. – Он ухватил посох за наконечник и протянул ей. – Помоги встать.

Вместо этого она обвила потными ладонями его кисть, бледная плоть прислонилась к камню.

– Тебе видней, – бормотнул он и почти что почувствовал ее прикосновение сквозь омертвелую кожу. Он перевернул посох и навалился на него, вдавливая в пол железную оковку. С помощью Кари подтянулся и встал. Закружилась голова, но боль большей частью ушла.

– Здесь мы не останемся.

– Священника нет.

Он с запинкой произнес имя твари:

– Ве… ретенщик может вернуться. Или… звонарь подвалит поглазеть, что случилось. И я голоден. До еды дойти я уж всяко сумею. Погнали.

Кари замешкалась.

– Нам понадобятся деньги. У меня есть немного, но когда я искала алкагест, видала серебро и драгоценности. Дай пару минут пошарить по углам.

– Грабить церкви – к несчастью. Братство так не поступает. Идем, я знаю людей, которые нам помогут. – Он снял с двери тяжелый засов одной рукой и повлек Кари на выход.

Они ушли, оставляя церковь почти совершенно пустой.