Рассказывают, что в один прекрасный день Харун ар-Рашид по своему обыкновению вышел из дворца. С ним были везиры Джафар и Яхья Бармакиды, аль-Фадл ибн ар-Раби, Халид, ар-Раби ибн Юнус, Исхак ибн Ибрахим Мосульский, Убада аль-Муханнас и Масрур-слуга[33]. Рашид сел в халифскую лодку и поплыл к своему загородному саду, расположенному в трех фарсахах от Багдада. Сад этот звался ал-Лулуа, и не было на земле места прекраснее этого. Там были посажены все деревья, какие только сотворил Аллах. Посреди сада возвышался летний дворец с куполом на четырех колоннах из мрамора, а посреди дворца был бассейн с оросительным колесом и серебряным дном. Бассейн украшали изваяния разных зверей из золота и серебра. Вода извергалась фонтанами из их пастей, а глаза их были из рубина и голубого сапфира. На земле не было ничего подобного этому зрелищу.

Харун ар-Рашид ступил с лодки на берег, прошел в сад и в сопровождении свиты вошел во дворец и сел на трон, а Исхак Мосульский стал петь им. А слуга Масрур меж тем гулял по саду, как вдруг услышал плач маленького ребенка.

«Что бы это могло быть?» — подумал он и направился к месту, откуда доносился плач. Там под деревом лежал ребенок в пеленках, а под ним — кожаная подстилка, обшитая золотым антиохийским шелком. Пеленки были богато вышиты, около головы ребенка лежал кошелек с тысячью динаров, а на груди у него — письмо. Мальчик блистал красотой, словно восходящее солнце. На челе его была диадема из жемчугов, каждый из которых весил пять киратов и был похож на звезду.

— Клянусь Аллахом, это чудо! — воскликнул Масрур. — Как ты прекрасен, о мальчик!

Он сел, положил ребенка на колени и сказал:

— Это — сын дерева. Но кто же его отец?

Потом он увидел кошелек и воскликнул:

— Да ведь с ним много денег!

Тогда он развернул письмо и прочитал: «О ты, к кому попадет этот ребенок! Ему следует оказать уважение ради всеславного и всевышнего Аллаха, ибо он — из самых знатных людей, но его мать постигла смерть, ведь мир — обитель тягот. Этой тысячи динаров хватит до тех пор, пока он вырастет. Да вознаградит Аллах раем того, кто воспитает этого мальчика. Он решил искать приюта в этом великолепном саду». Масрур взял деньги, письмо и ребенка в колыбели, принес к ар-Рашиду и положил перед ним. Увидев мальчика, ар-Рашид восславил всевышнего Аллаха, помолился ему и произнес:

— Это прекрасное создание, хвала тому, кто сотворил его. Чей же он сын, о Масрур?

— О господин мой, это сын дерева.

— Горе тебе! Да разве дерево способно родить человека?

— Да, клянусь твоей жизнью и головой, — ответил Масрур, рассказал ар-Рашиду о мальчике и положил перед ним письмо и деньги. Ар-Рашид взял письмо и стал читать и прослезился, так как был по характеру мягкосердечен.

— О Джафар! — приказал он. — Встань, отнеси этого мальчика во дворец и отдай его Зубейде, дочери моего дяди. Поручи его ей и вручи ей деньги. Это его деньги, мы сохраним их для него. Вставай немедля и отвези мальчика к Зубейде сейчас же, а не то он расплачется и у него разорвется сердце.

Везир поднялся и пошел, отдав ребенка нести мальчику-слуге. А найденыш громко плакал. Они сели в лодку и поплыли ко дворцу ар-Рашида. Везир подошел к покоям Зубейды и попросил разрешения войти, и слуги доложили о нем:

— О повелительница! Везир Джафар со слугой просят разрешения войти.

— Пусть войдет, — последовал ответ.

Везир Джафар вошел и положил ребенка перед Зубейдой.

— Как он прекрасен, о везир! — воскликнула она. — Во имя Аллаха, расскажи, кто он!

Он рассказал ей обо всем, потом вручил ей письмо и деньги и сказал:

— О госпожа моя! Мне не надо уговаривать тебя насчет этого ребенка. Наш господин сжалился над ним и поручил мне передать, чтобы ты относилась к нему хорошо.

Зубейда немедля велела привести для него двух кормилиц, чтобы они кормили его поочередно, одна — днем, другая — ночью. А везир Джафар вернулся к повелителю правоверных ар-Рашиду. Они пробыли в саду три дня, наслаждаясь, а потом ар-Рашид вернулся во дворец.

Прошли ночи и дни, месяцы и годы, и мальчику исполнилось десять лет. Он был похож на восходящий месяц и считал себя сыном повелителя правоверных. Зубейда лелеяла его, относилась к нему как к своему сыну и назвала Мухаммедом аль-Мауджудом[34]. Она велела научить его пению и игре на уде, и он научился как никто петь и искусно играть. А Зубейда всегда говорила ему:

— Совершенствуй, сын мой, свое искусство, чтобы превзойти Исхака Мосульского в игре на лютне.

А ар-Рашид забыл о нем. Наконец мальчику исполнилось пятнадцать лет, и он достиг совершеннолетия, а красота его блистала ярче солнца. Вместе с Мухаммедом аль-Амином и аль-Мутасимом он выезжал верхом на дворцовый мейдан, играл с ними в чоуган и всегда выигрывал, так как был сильнее и опытнее их.

В то время для ар-Рашида выстроили новый дворец с садом и беседкой, убрали его и привели в порядок. Ар-Рашид вошел во дворец и сел на айване, а вокруг него выстроились придворные. Как раз в это время Мухаммед аль-Мауджуд и сыновья ар-Рашида играли в чоуган на дворцовом мейдане. Мухаммед аль-Мауджуд ударил чоуганом по мячу, тот взлетел высоко в небо. А мейдан находился как раз за новым дворцом. Мяч упал прямо на крышу над айваном, покатился, ударился о купол и упал вниз.

Ар-Рашиду показалось, что крыша над айваном обрушилась, и он воскликнул:

— О Боже! — а мяч все катился.

— Что это упало? — спросил он.

Слуги посмотрели и увидели мяч. Ар-Рашид был вне себя от гнева и закричал:

— А ну, Масрур, беги на мейдан, посмотри, кто там! Если там кто-нибудь из дворцовых рабов, то ударь его мечом. А если это кто-нибудь из моих детей, то разрешаю тебе поступить по своему усмотрению. Ну, поторапливайся!

Масрур встал и побежал к двери, которая выходила к мейдану, раскрыл ее настежь, вышел на мейдан и увидел играющих в чоуган.

— Горе вам! Что здесь творится? — закричал он. — Разве так играют в чоуган? Ваш мяч угодил к нам на крышу и упал прямо перед нашим повелителем, и он сильно разгневался. Признавайтесь, чей это был удар.

— О Мухаммед, что мы ответим? — спросил Мауджуда. — Ведь мяч угодил в крышу нового дворца.

— А ну, сейчас же говорите, кто ударил чоуганом по мячу! — настаивал Масрур.

— Это ударил мой брат Мухаммед, — ответил аль-Амин. — Упрекай его за этот поступок.

— Горе тебе! — воскликнул Масрур. — Ведь ты пустил мяч прямо к ногам нашего повелителя. Ах ты собака!

Мухаммед Мауджуд подъехал к нему и закричал:

— Да, я пустил мяч! Ах, собака, ах, цирюльник[35]! Ты что? Угрожать мне?

— Кто ты? — спросил Масрур.

— Я тебе покажу, кто я!

С этими словами Мухаммед аль-Мауджуд поднял клюшку и ударил Масрура по голове и рассек ее, и кровь потекла по его платью. Увидев кровь, Масрур закричал:

— Горе тебе! — и побежал к воротам дворца. Мухаммед пустился вдогонку за ним на коне. Масрур убежал к повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду и остановился, рыдая за занавесом. Надо сказать, что на свете не было ничего более жалобного, чем его плач. Он рыдал и повторял:

— Ну что тут хорошего? Как же я пойду к ар-Рашиду с раскроенным черепом!

Он всхлипывал и сморкался до тех пор, пока ар-Рашид не спросил его:

— Что у тебя на душе? Нет ничего жалобнее твоего плача. Скажи мне, что с тобой.

Масрур вышел к ар-Рашиду. Увидев на его платье кровь, ар-Рашид спросил:

— Кто это тебя так?

— Меня ударил твой сын.

— Мухаммед аль-Амин? — спросил Рашид.

— Нет, клянусь Аллахом!

— Аль-Мутасим[36]?

— Нет, клянусь Аллахом, о повелитель правоверных.

— Может быть, тебя ударил аль-Мамун?

— Нет, клянусь Аллахом!

— Горе тебе! — воскликнул Рашид. — Отвечай, есть ли у меня сын, кроме названных мной?

— Конечно, — ответил Масрур. — Тот красавчик!

— О Джафар, — обратился Рашид к везиру, — кто такой Красавчик? Объясни мне.

— О господин наш, ответил Джафар, — разве тебе непонятны слова Масрура?

— Пойди позови его! — приказал Рашид.

— Клянусь Аллахом, я не выйду к нему! — закричал Масрур.

— О Джафар, — проговорил Рашид, — выйди, во имя Аллаха, и посмотри, кто это ударил Масрура. Вот мой перстень, возьми его и приведи этого человека ко мне.

— О господин наш, — ответил Джафар, — пусть лучше Масрур приведет его.

— Правильно, — воскликнул ар-Рашид. — А ну, приведи его! Клянусь моим дедом, его приведешь ты, собака, и никто другой? Ты убежал от мальчика? А ну, поторапливайся, приведи его скорей!

Масрур побежал, а сыновья Рашида все еще были на мейдане. Мухаммед увидел его и закричал:

— Эй, негр, ты опять вернулся?

И он направил к нему коня. А Масрур встретил его словами:

— Вот перстень нашего господина — повелителя правоверных. Он вызывает тебя к себе.

Масрур бросил в него перстнем и убежал, а перстень упал под ноги коню. Мухаммед аль-Мауджуд спешился, взял перстень, поцеловал его и поехал прямо к дворцовым воротам. Там он сошел с коня и вошел во дворец повелителя правоверных. Масрур же обнажил свой меч и спрятался в комнате рядом с айваном.

— О господин наш! — воскликнул он. — Вот он пришел.

Ар-Рашид рассмеялся, откинувшись на подушки, и посмотрел на дверь. Вошел Мухаммед аль-Мауджуд в куртке из ткани, шитой золотом, с златотканым поясом, и шапка на голове у него была парчовая, а вокруг шапки был обмотан платок из белого иракского касаба. Он блистал ярче восходящего солнца. Увидев его, ар-Рашид воскликнул:

— Нет бога, кроме всеславного Аллаха, который сотворил и изваял тебя. Кто же ты?

Мухаммед поцеловал перед ар-Рашидом землю, приветствовал его и оказал ему почести, подобающие халифу.

— Алейкум салам, — ответил халиф, — да благословит тебя Аллах и да помилует. Кто ты, о юноша?

— Я — твой сын, о повелитель правоверных, — ответил Мухаммед, — да дарует Аллах тебе долголетие на благо мусульманам.

— Чей ты?

— О господин, моя мать — госпожа Зубейда.

— Я никогда не видел тебя, — проговорил ар-Рашид.

А Масрур меж тем про себя бормотал, что он, мол, уже рассказывал об этом ар-Рашиду, но вслух не говорил ничего.

Тогда ар-Рашид громко крикнул Масрура, потому что тот все еще стоял в соседней комнате.

— Подойди ко мне! — позвал он Мухаммеда. Тот подошел и поцеловал руку халифа и по велению ар-Рашида сел.

— Так Зубейда — твоя мать? — спросил он.

— Да, о повелитель правоверных.

— О брат, — обратился ар-Рашид к везиру, — я не успокоюсь, пока не разузнаю, в чем тут дело.

Ар-Рашид встал и вместе с Джафаром вошел в покои Зубейды и сел, а перед ним сел его везир Джафар.

— Позови-ка свою госпожу, — приказал он одному слуге.

Слуга доложил Зубейде о приходе ар-Рашида, и она тут же вышла и села за завесой.

— О дочь моего дяди, — обратился ар-Рашид к жене, — это твой сын?

— Да, о повелитель правоверных.

— От кого же он?

— О господин, от везира Джафара.

Джафар затрясся от страха, побледнел и воскликнул:

— О госпожа, что за шутки в таком высоком месте? Ради Аллаха, не нужно шутить, а то у меня кровь стынет в жилах!

— Я говорю только правду, — промолвила Зубейда.

— Смилуйся, о госпожа! — взмолился Джафар, а она только засмеялась в ответ.

— Здесь не до смеха, — проговорил ар-Рашид.

— О повелитель правоверных, — спросила Зубейда, — разве ты забыл этого мальчика?

Она вытащила письмо и протянула ар-Рашиду. Тот взял, прочитал и воскликнул:

— Клянусь Аллахом, теперь вспомнил.

Он протянул письмо Джафару, тот также прочитал его и воскликнул:

— Да, клянусь Аллахом, это же найденный мальчик!

— С чем ты пожаловал ко мне? — спросила Зубейда ар-Рашида.

— О госпожа моя, — ответил ар-Рашид, — «пока привезут из Ирака лекарство, больной умрет»[37]. Клянусь Аллахом, я не смогу прийти в себя раньше чем через месяц.

После паузы он спросил:

— О дочь моего дяди, чему ты научила его?

— Клянусь твоей жизнью, о повелитель правоверных, нет на земле равных ему по голосу и игре на лютне. До сего часа он не знал, что он найденыш, и считал себя нашим сыном.

— Да возликует его сердце, — проговорил ар-Рашид, — он и есть наш сын.

По велению ар-Рашида Мухаммеду принесли халат ценой в тысячу динаров. Он очень обрадовался и велел подать лютню. Взяв лютню, он прижал ее к груди и запел, а голос его был нежнее, чем ореховое масло, слаще, чем вода в Евфрате. Вот эта песня:

— Клянусь Аллахом, прелестно! — воскликнул ар-Рашид. — Это настоящее чудо. Отныне ты не будешь расставаться с нами и никто не будет тревожить тебя. Ты будешь словно наш сын и даже больше, чем сын.

Мауджуд поцеловал землю перед халифом, и с тех пор он стал надимом ар-Рашида. Повелитель правоверных не мог провести без него и часа и не приступал к еде, пока не приходил Мухаммед Мауджуд. Ар-Рашид любил его больше своих детей. Он назначил ему комнату в дехлизе своего дворца, чтобы тот всегда близко был и мог бы прийти по первому зову.

А у ар-Рашида была румийская невольница, которую прислали ему в подарок из Рума. На всей земле не было красивей ее, и была она девственна. Ар-Рашид содержал ее в своем дворце для себя. Каждый раз, когда Мухаммед аль-Мауджуд проходил мимо нее в свою комнату, она бросалась к нему и говорила:

— Я люблю тебя! Проведи со мной ночь — я буду принадлежать тебе.

А юноша отвечал ей:

— Отстань от меня! Пропади ты пропадом! Как же может такой, как я, к которому так благосклонен наш покровитель, поступить коварно по отношению к нему? Упаси меня Боже, он никогда не заподозрит меня в таком грехе!

Румийка же по-прежнему приставала к нему, а он только отмахивался:

— Послушай меня и не мечтай об этом, умерь свое вожделение. Я ни за что не поступлю мерзко по отношению к тому, кто взрастил меня и кому я навеки обязан.

— Так ты не удовлетворишь мое желание? — воскликнула она.

— Неужели ты думаешь, что я говорю одно, а намерения у меня иные? Выслушай же меня и пойми! Я никогда не поступлю скверно с тем, кто взрастил меня, никогда.

— Эй, мерзавец, — закричала она, — ты отвергаешь меня? Так вот, если тебе не отрубят голову, то я не Марьям!

— Успокойся и не хвастай! — воскликнул он, отняв у нее свою руку, и пошел к себе в комнату. А невольница пошла к себе, она сама презирала себя и думала: «Поверит ли халиф, что юноша переночевал со мной?»

Невольница не тревожила аль-Мауджуда в течение трех дней, а потом позвала невольника-негра, который топил халифскую баню.

Она ухватилась за него и приказала:

— Входи!

Он увидел ее, остолбенел и спросил:

— О госпожа, что тебе нужно?

— Клянусь Аллахом, — заговорила она, — я влюблена в тебя и хочу, чтобы ты был со мной каждую ночь.

— О госпожа, — взмолился негр, — я страшусь нашего повелителя.

— Горе тебе, да он и не узнает!

И он тут же овладел ею и лишил ее невинности. Потом она вдруг закричала:

— Клянусь Аллахом, что ты сделал, о собака?

Невольник в страхе вскочил и убежал из дворца. Невольница же подождала некоторое время, пока мимо нее не прошел Мухаммед аль-Мауджуд. На нем была антиохийская рубаха, а на голове — тюрбан из вышитого золотом египетского полотна. Он только что пил в покоях ар-Рашида и был пьян. Было это под самое утро. Мауджуд проходил мимо комнаты невольницы, направляясь к себе. В это мгновение она выбежала из своей комнаты, схватила его, притянула к себе, так что он оказался на ее груди. Она силой втащила его к себе, опрокинула к себе на грудь и громко завопила. На крик прибежали тридцать слуг и увидели все это. Тут невольница сильно ударила аль-Мауджуда. Ар-Рашид услышал шум, а он в этот момент был пьян. Он проснулся, испуганный, и закричал:

— Горе вам, что это за шум? Масрур, разузнай, в чем дело, и возвращайся с вестями.

Масрур направился к месту, откуда доносился шум, и увидел там слуг. Они подбежали к нему и рассказали о поступке Мухаммеда аль-Мауджуда.

— Горе! — воскликнул он. — Юноша погиб!

Он тут же вернулся к ар-Рашиду, сказал:

— О господин! Там нет ничего дурного, тебе нечего опасаться.

— Горе тебе! — воскликнул ар-Рашид. — Немедленно говори, что там случилось, иначе велю снести тебе голову.

— О господин наш, Мухаммед аль-Мауджуд вошел к Марьям, румийке, и овладел ею силой.

— Горе тебе! Как это силой?

А ар-Рашид был очень ревнив. Он молчал некоторое время, погрузившись в свои мысли, потом он поднял голову и спросил:

— О Масрур, кто я такой?

— О господин наш, ты — ар-Рашид-биллах ибн аль-Махди ибн аль-Хади ибн Мансур ибн Мухаммед ибн Али ибн аль-Аббас. А Аббас был дядей посланника Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует.

— Правду ты сказал. Немедленно ступай, схвати Мухаммеда аль-Мауджуда, отруби ему голову и принеси ее ко мне, а тело брось в реку. Горе тебе! Торопись, иди не мешкая!

Масрур вышел от халифа, плача над участью юноши и приговаривая:

— Клянусь Аллахом, он не делал этого, эта собака, румийка, оговорила его.

Он пришел к Мухаммеду аль-Мауджуду, схватил его, связал ему руки. Хмель мигом улетучился у того из головы, опьянение прошло, а лицо его покраснело от стыда.

— О брат мой Масрур, — взмолился он, — ради Аллаха сжалься надо мной! Клянусь Аллахом, я ничего не сделал. Я невиновен в том, что она наговаривает на меня. Она притянула меня к своей груди, а потом закричала.

— Клянусь Аллахом, ты говоришь правду, я знаю, что ты невиновен в том, в чем она тебя обвиняет. Но то, что было, — было!

Мухаммед взмолился о помощи Аллаха.

Затем Масрур повел юношу, посадил на корабль и захватил с собой слуг. Те плакали, жалея его молодость и красоту, моряки также рыдали и жалели его. Потом они стали грести и доплыли до самого бурного места в реке, так что приблизились к другому берегу. Они вытащили его из лодки, поднялись на берег и от жалости к Мауджуду зарыдали.

— Отложи казнь, ради Аллаха, сжалься над этим прекрасным юношей, не лишай его жизни!

А Масрур обратился к ним:

— Клянетесь ли вы, что не проговоритесь?

— Да, клянемся великим Аллахом!

Он заставил их поклясться на Коране и талаками[40] их жен, что они не выдадут его. Слуги поклялись.

— Но как же нам быть? — спросил Масрур. — Повелитель правоверных немедленно потребует его голову.

Только он стал рассказывать своим спутникам о приказе халифа, как навстречу им попался человек, который в этот ранний час спешил куда-то вдоль берега. Они подбежали к нему, схватили его, а это оказался как раз тот самый негр, который лишил невольницу невинности.

— Горе тебе! — закричал на него Масрур. — Куда ты бежишь?

— Клянусь Аллахом, о мой господин, — взмолился он, — она сама схватила меня и повалила на себя. Она твердила, что влюблена в меня, и я не смог прекословить ей.

— Прекрасно, — сказал Масрур, — клянусь Аллахом, ты разорил цветущие дома и совершил поступок, который навлек беду на этого юношу. Пойдем-ка, мы рассчитаемся с тобой.

Его бросили на берег и отрубили ему голову. Масрур взял голову негра, а труп бросил в реку, потом обратился к аль-Мауджуду:

— Ступай себе по милости Аллаха. Остерегайся и не показывайся здесь раньше, чем через год.

Мухаммед поцеловал руку Масрура и направился по степи в сторону Мадаина[41].

Он шел, словно обезумевший, до самого утра. Ноги его покрылись волдырями. На нем была всего лишь рубаха из антиохийского шелка, который не защищал от палящих лучей солнца. Наконец, когда солнце стояло уже высоко, он прибыл в одно селение, сел на берегу ручья, чтобы отдохнуть, умыл лицо и стал думать о том, что с ним случилось, хотя за ним не было никакой вины. В это время к нему подъехал шейх этого селения верхом на кобылице. Вместе с ним было два его сына. Он увидел, что аль-Мауджуд сидит в степи в такой одежде, и обратился к сыновьям:

— Посмотрите на этого юношу. Клянусь моей жизнью, клянусь Аллахом, он — беглец. И никогда я не видел лица прекраснее.

И шейх приблизился к нему и сказал:

— О сын мой, как ты попал в пустыню в такой одежде? Вот сейчас наступит зной, и ты погибнешь.

— О дядя, что же мне делать? Меня ищут, со мной поступили несправедливо, хоть за мной и нет вины. Я прибыл сюда, надеясь найти человека, который спрятал бы меня, несправедливо обиженного, на несколько дней и тем снискал бы милость Аллаха, а когда меня перестанут искать, помог бы мне перебраться в Басру. Я уже не вернусь, даже не приближусь к Багдаду.

— О сын мой, — ответил шейх, — твое желание исполнилось. Я и мои сыновья — к твоим услугам. Клянусь Мухаммедом, избранником Аллаха, я могу спрятать тебя, если захочу, даже в своем собственном глазу, так что и за сто лет никто не найдет и не схватит тебя.

Потом он обратился к своему сыну:

— Сулейман!

— Слушаю тебя, отец!

— Пусть он будет твоим братом. Отведи его в наш дом и спрячь в своей комнате, и пусть никто не видит его. Будь почтителен с ним, пока я не вернусь.

— Во имя Аллаха, — ответил сын и пошел вместе с Мауджудом в селение. Он отвел его в свою комнату, потом принес ему все, что могло понадобиться, и вернулся к отцу.

Масрур меж тем вернулся во дворец. Ар-Рашид сидел на своем месте, обуреваемый ревностью и гневом, опустив голову.

— Масрур! — позвал ар-Рашид.

— Вот я перед тобой, о повелитель правоверных!

— Где ты был?

— О господин мой, разве ты не послал меня с приказом убить Мухаммеда аль-Мауджуда?

— Послал. Где его голова?

— Вот она у меня в руках.

И Масрур приподнял голову негра. Ар-Рашид взглянул на голову и не распознал ее в темноте.

— Брось ее в реку! — приказал ар-Рашид, но Масрур не выполнил его приказа.

Ар-Рашид так и остался в своем тяжелом состоянии и тут же уснул на месте. Масрур же думал: «Клянусь величием Аллаха, завтра он потребует от меня найти Мухаммеда аль-Мауджуда. Это большая ошибка с моей стороны, что я не спрятал его до тех пор, пока он не спросит о нем». И Масрур провел тревожную ночь.

Утром ар-Рашид вышел из своих покоев, помылся в бане, вошел в зал и сел на трон. Придворные и везир Джафар подошли к нему, а слуги собрались вокруг престола. Ар-Рашид поднял голову и заговорил:

— Как я скучаю по Мухаммеду аль-Мауджуду! Эй, Масрур, ступай в комнату Мухаммеда аль-Мауджуда и скажи, что я скучаю.

Масрур встал смущенный, дрожа, как в ознобе.

— Горе тебе, что это с тобой? — спросил его ар-Рашид.

— О господин наш, — взмолился Масрур, — помилуй меня!

— Что с тобой? Что тебя испугало?

— О господин, — начал Масрур, — ты послал меня с приказом убить его и утопить, а теперь требуешь от меня привести его. Да разве не приходил я к тебе рано поутру с его головой?

Услышав такие речи, ар-Рашид воскликнул:

— Нет мощи и власти, кроме как у великого и всевышнего Аллаха! Горе тебе, о Масрур, неужели я дал тебе такое приказание, врешь!

— Да, клянусь твоей головой, повелитель правоверных!

— Так что же ты сделал? — спросил ар-Рашид. — Говори кратко!

И Масрур рассказал о том, как все произошло.

— Да будет проклята невольница! — воскликнул ар-Рашид, потом долго рыдал и сказал:

— Горе, клянусь Аллахом, ар-Рашиду в Судный день. Как мог я приказать умертвить такое прекрасное существо?

И он снова стал рыдать. Масрур также зарыдал, а потом подумал: «Если я не расскажу ему, что я не убил Мауджуда, не придется ли опасаться за его здоровье?» И он обратился к халифу:

— Выслушай меня, о повелитель правоверных! Я не убил его, а пустил на все четыре стороны в пустыню. Ошибка моя, что я не спрятал его где-нибудь. А теперь, клянусь Аллахом, я не знаю, где искать его на этой обширной божьей земле.

— Ты уже успокоил мое сердце, о Масрур, — проговорил ар-Рашид. — Немедленно возьми тысячу верховых и ищи во всех селениях и степях у Васита. Тот, кто приведет аль-Мауджуда, получит тысячу динаров.

Воины сели на коней и поскакали, а шейх того селения, увидев всадников справа и слева, сказал своему сыну:

— Эти всадники ищут Мухаммеда.

— Верно.

Отряды следовали одни за другим, и все они возвращались из Васита, так и не найдя ни одного человека, который видел бы аль-Мауджуда или слышал о нем.

А Масрур передал ар-Рашиду слова убитого им негра. Тогда ар-Рашид велел схватить невольницу, надеть на нее шерстяную джуббу, запереть в комнате и заковать. Сам же ар-Рашид поклялся, что не будет пить вино, пока не вернется Мухаммед аль-Мауджуд.

А теперь поговорим об аль-Мауджуде. Он пробыл у шейха пятнадцать дней, а потом шейх тайком посадил его в лодку, и он поплыл вниз по реке в Басру. У Мауджуда был перстень с рубином. Он продал его за двадцать динаров и купил себе хорошую одежду. В Басре он нанял дом и стал коротать время в лавке одного москательщика. Люди ходили за ним по пятам и читали молитвы, чтобы не сглазить его красоты. И вот однажды к нему подошла девушка со стройным станом, высокой грудью, тонкой талией, с выгнутыми бровями, насурьмленными глазами, орлиным носом, мраморной грудью, с лицом более прекрасным, чем луна и солнце. На ней был вышитый золотом плащ, а следом шла целая толпа. Она увидела Мухаммеда аль-Мауджуда и остановилась перед ним. И страсть схватила ее всеми четырьмя пальцами прямо за сердце, опалила не северным ветром и не южным, а тем ароматным ветерком, который зовется желанием. Она обратилась к своим спутникам:

— Посмотрите на этого юношу, он сидит, в то время как мы стоим!

Тут она схватила его за руку, вывела из лавки и усадила на скамью.

— Клянусь Аллахом, — воскликнула она, — у него красивое лицо! Как безобразны лица жителей Басры! Ты — сын моего дяди, ведь я из Багдада.

Она потянула его за руку и повела за собой, а толпа последовала за ними, заполнив обе стороны улицы. А среди взрослых были и дети, которые хотели видеть их. Были там и люди, которые хотели подшутить над ней и говорили:

— Вот в эту ночь она возьмет пять динаров.

Она же обернулась к толпе и закричала:

— Да простит вас Аллах, отстаньте от меня! Я каждый день сносила ваши шутки, оставьте меня сегодня в покое! Ведь это солнце и месяц повстречались!

Толпа отстала от них, и они пошли вдвоем. Аль-Мауджуд шел с ней, но не смел войти с ней в дом, хоть она и была одна, так как опасался последствий. А она обратилась к нему:

— Пойдем же к тебе, будем пить и наслаждаться. Я не расстанусь с тобой, ведь ты — мой возлюбленный, я так искала тебя!

Аль-Мауджуду стало стыдно, он не мог отказать ей, но не мог и повести к себе. Он стал бродить с ней по улицам, а сам при этом думал: «Как увижу закрытую дверь, скажу, что это и есть мой дом, но гулям куда-то ушел и не вернулся. Так я избавлюсь от нее».

И он пошел по какой-то улице, а когда эта улица кончилась, он перешел на другую и увидел в самом ее начале новый дом, такой новый, словно маляр только что сошел с его лесов. На воротах было стальное кольцо, а створки ворот были из платана, похожего на сандал. Там было еще два кольца наподобие андалузских, словно из золота, в которые был продет румийский замок весом в два ратля.

— Это и есть мой дом, — сказал аль-Мауджуд, а потом добавил:

— Что же случилось? Да отрубит Аллах руку моего гуляма! Клянусь Аллахом, я не знаю, куда он девался!

— О господин мой, твой дом вот этот? — спросила девушка.

— Да, — ответил он.

— Клянусь Аллахом, это прекрасный дом, высокий, светлый, я не видела такого дома никогда. Этот дом так же прекрасен, как и ты. Я сломаю этот замок.

Она подошла к воротам, подняла с земли палочку, воткнула в отверстие замка, поковыряла, и язычок замка отлетел. «Клянусь Али, она открыла, собака!» — подумал аль-Мауджуд.

— Вот счастье-то, я открыла замок! — воскликнула она, потом толкнула створку ворот и открыла их.

— Я вошел вместе с ней, — рассказывает аль-Мауджуд, — бледный от страха. Мы прошли через дехлиз и остановились перед парчовой завесой. Отдернув ее, мы вошли в дом с двумя айванами, расположенными друг против друга, а в них стояли богатые ложа. Внутри дом был отделан золотом, а на айване была протянута веревка, на которой висело десять джубб из атласа. Хозяин дома, видно, повесил их, чтобы их не побило молью. Полы были вымыты, и комнаты блестели как снег, а стены эти отделаны лазурью и золотом. Девушка вошла внутрь, села в айване, а я вошел вслед за ней. Она сняла свое верхнее платье и спросила:

— Сварил ли твой гулям что-нибудь?

С этими словами она пошла в другую комнату, а там была дверь, открыла ее и увидела таннур и пять очагов, на которых кипели пять котлов с кушаньями, благоухавшими лучше мускуса. Потом она увидела пять подносов, на которых лежали сладости и хлеб, наверное, ратлей сто.

— О сын моего дяди, — спросила она, — вы ждете гостей?

— Клянусь Аллахом, — ответил Мауджуд, — о женщина, я не знаю, что сделал гулям. Он сам не помнит, что он делает!

А сам он при этом подумал: «Клянусь Аллахом, прекрасно! Ничего не может быть в мире удачней! Это угощение для тюрка[42] или для человека уважаемого, который вскоре явится и увидит, что мы вошли в его дом, и не разрешит нам остаться. Мы уйдем, как вчерашний день, но будем уповать на всевышнего Аллаха».

А девушка меж тем принесла поднос и пять тарелок. Она зачерпнула из каждого котла, налила в тарелку, наложила на поднос рису, затем принесла другой поднос, с жареной курицей и сладостями, а потом принесла поднос с лепешками и поставила перед Мауджудом и сказала:

— Ешь!

Он стал есть, словно человек, который ест и не знает, на чем остановить свой выбор. Они поели вместе и помыли руки. После этого она сказала:

— О друг, я поищу вина!

Она встала, открыла дверь в потайную комнату и нашла там одиннадцать бочонков. В каждом бочонке стояла бутыль с вином, которое было похоже на снег.

— Замечательно! Клянусь Аллахом! — воскликнула она. — Ты спрятал его от меня, а ведь я люблю вино!

Она взяла поднос, поставила на него три бутыли вина и принесла. Потом она открыла другую потайную комнату, в которой были дыни, разные плоды и пряности, и принесла все это.

— А теперь надо послушать музыку, — заявила она.

— Не стоит, — перебил аль-Мауджуд девушку, — не надо музыки, посидим вдвоем, пусть соседи не догадаются о нашем существовании.

Но девушка увидела в айване небольшую комнату, открыла ее и нашла там лютню, чанг и бубен.

— Замечательно, клянусь Аллахом! — воскликнула она.

Она взяла бубен и стала наигрывать на нем. Аль-Мауджуд встал, подошел к ней, схватил за руку и крикнул:

— Горе, ведь наш сосед, — праведник[43]. Вот нагрянет он и начнет ругать нас! Не надо нам бубна.

С этими словами он отобрал у нее бубен, и они стали пить вино, передавая друг другу чашу.

А дом этот принадлежал фаррашу Мухаммеда аз-Зейнаби по имени Халтух. У Халтуха не было жены, и он пристрастился пить вино с тюркскими рабами. Он все приготовил и пошел звать их. Когда же он пришел домой с тюркскими воинами и подошел к воротам, то увидел, что замок открыт, а створки распахнуты настежь.

— Клянусь Аллахом, это прекрасно! — воскликнул он. — Кто-то открыл мои ворота.

Тюркские рабы также сказали ему:

— Смотри-ка, ворота твоего дома раскрыты.

— Не знаю, что это, — ответил он. — Подождите здесь, я войду и посмотрю.

Он потихоньку вошел в дом, чуть отдернул уголок занавеса и увидел юношу и девушку, похожих на восходящее солнце.

— Клянусь Аллахом, они прекрасны, — подумал Халтух. Он был великодушный муж, любил общество людей и сочувствовал влюбленным. Убедившись, что в его доме ничего не пропало, он подумал: «Да поразит Аллах того, кто помешает вам! Разве человек с добрым сердцем разлучит солнце с месяцем?»

Халтух вернулся к тюркским рабам и, когда те спросили его, можно ли войти, ответил:

— Нет, ступайте, встретимся завтра. У меня есть дело.

— Да будет благословение Аллаха над тобой, — сказали они и покинули его. Халтух же тихонько вошел в дом, взял лепешку, дал ей остыть, обмакнул в котел, открыл дверь чулана с вином, взял кувшин, поел и стал пить вино, а на закуску у него ничего не было. Каждый раз, когда пили аль-Мауджуд и девушка, он также пил. От него не укрылось, что юноша чем-то удручен, и вдруг Халтух произнес про себя: «О господи, он встал». Мауджуд действительно поднялся и вышел по нужде в ту самую комнату и видит: сидит какой-то человек и пьет вино. Халтух встал навстречу и сказал:

— Не говори ни слова и не бойся меня! Я — хозяин этого дома, у меня нет жены, все это угощение приготовлено мной самим. Я — фарраш Мухаммеда ибн Сулеймана. Каждый заработанный динар я отдаю людям. Пусть этот дом будет твоим, пусть ничто не огорчает тебя. Расскажи мне о себе.

Мауджуд рассказал Халтуху о том, как он встретился с девушкой и что она сделала.

— Возвращайся к ней, пей вино и веселись, не оставляй ее одну. Я сам сейчас повяжусь поясом и войду в комнату. Ты выбрани меня и ударь. Только, смотри, не сильно!

Мухаммед аль-Мауджуд обрадовался, страх его прошел, он успокоился. Он вернулся в комнату и велел девушке:

— Бери бубен и пой!

— А как же насчет праведника, о господин мой? — спросила она.

— Нам нет дела до него!

Девушка взяла бубен и запела, но вдруг воскликнула:

— О господин мой, мне трудно петь, подари мне одну джуббу — я стану петь лучше.

«Пропала моя джубба, — подумал при ее словах Халтух. — Но пусть он подарит ее».

Девушка протянула руку, взяла джуббу копского атласа с большими нашивками, надела ее. А джубба была длинна ей на целую пядь.

— Она мне длинна, — заявила девушка, схватила джуббу и оторвала полу.

«Ах, пропала джубба, — подумал Халтух. — Но хорошо, пусть ее».

А аль-Мауджуд стал упрекать девушку:

— Что стоило тебе оставить джуббу до зимы и перешить на твой рост?

— Ну и ладно, тебе-то что? Твоего гуляма что-то нет. Куда же он запропастился?

— Надо будет отколотить его! — воскликнул Мауджуд.

— И что тебе от него нужно? — возразила девушка. — Ведь он же приготовил тебе все что нужно. Скажи, ради Бога, этот дом ты купил или выстроил сам?

— Я его купил, теперь он — мой.

Халтух же при этом подумал: «А также и джубба».

— А как звать твоего гуляма? — не унималась девушка.

— Халтух, — ответил аль-Мауджуд.

— Его купил ты или твой отец? — снова спросила она.

— Его купил мой отец, а мне он достался по наследству.

«Да дарует Аллах тебе здравия, — подумал при этих словах Халтух. — Я сам и мой дом стали твоей собственностью, а в придачу к этому и моя одежда. Тем не менее он прекрасен, да благословит его Аллах!» С этими словами Халтух вышел из комнаты, повязался, вышел на улицу, взял с собой корзину, положил туда свежих фруктов и пряностей. Он нанял носильщика, пришел домой, с шумом открыл ворота, вошел внутрь, прервав их приятное времяпрепровождение, и поставил корзину перед аль-Мауджудом.

— Горе тебе! — закричал аль-Мауджуд. — Что тебя задержало?

Он взял плеть и принялся стегать его, Халтух же умолял:

— Потихоньку, мне больно.

Девушке стало жаль Халтуха, она подскочила к аль-Мауджуду и сказала:

— Ради Аллаха, не бей его! Ты уже достаточно наказал его, подойди ко мне.

— О госпожа моя, — сказал Халтух, — это в добрых правилах моего господина. Он посылает меня к меняле обменять деньги, я утаиваю немного денег, а он меня бьет.

Он вынул из рукава двести динаров и произнес:

— Бери!

Мауджуд вытащил из кармана платок и завернул в него деньги. Потом они пили вино до самой ночи и ушли, чтобы лечь спать. А Халтух постелил им в прекрасной комнате, убранной золотом, и Мауджуд провел там с девушкой всю ночь до самого утра.

Утром девушка встала, оделась, а Халтух, оказывается, встал раньше и, зная ее привычки, отвесил ей пять динаров.

— О госпожа, — сказал он, — возьми вот пять кусочков на баню.

— О Халтух, — ответила она, — я не возьму у моего господина ничего, я влюбилась в него и буду проводить с ним все ночи впредь. Дай денег ему, пусть он тратит на нас.

Она простилась с аль-Мауджудом и ушла. А Халтух пришел к аль-Мауджуду и предложил:

— О мой господин, соизволь пойти в баню.

Аль-Мауджуд встал, пошел в баню, Халтух дал ему одежду из дамнетских тканей ценою в пятьсот динаров, а потом обратился к нему со словами:

— Послушай, не обращай на меня внимания. Я — твой раб, прими же мой дом. Я пойду по своим делам, а ты возьми ключ от дома. Уходи и приходи когда тебе захочется, ибо это твой дом, а я — твой раб.

Аль-Мауджуд вознес за него молитвы и сказал:

— Пусть всевышний Аллах дарует мне возможность отблагодарить тебя!

Так аль-Мауджуд прожил в Басре целый год, а ар-Рашид все время беспокоился о нем. Наконец до него дошли вести от друзей о том, что аль-Мауджуда видели в Басре. Ар-Рашид вызвал Масрура и приказал:

— Возьми сто всадников, поезжай в Басру и вели глашатаям кричать, что указавший аль-Мауджуда будет получать ежегодно триста динаров и ежедневно будут исполняться три его просьбы. Прельсти людей этими посулами!

— Слушаю и повинуюсь, — ответил Масрур, сел на коня и поехал в Басру, не останавливаясь нигде по пути. В Басре он велел кричать повсюду, чтобы слышали все:

— Тот, кто знает что-нибудь о юноше с длинными волосами, белым лицом, без пушка на щеках, с изогнутыми, как лук, бровями, с родинкой на правой щеке, будет ежегодно получать по триста динаров; будут исполняться три его просьбы, и он будет почитаем повелителем правоверных.

Глашатай дошел до улицы, где жил Халтух, который в это время как раз покупал дыню. Глашатай повысил голос, и Халтух поднялся на скамью, чтобы лучше слышать его слова. Тут он услышал, что кричат о юноше. Он подумал: «Клянусь Аллахом, это тот самый юноша, который живет у меня. Скажу-ка я им. А впрочем, нет, клянусь Аллахом, не скажу, пока не вернусь к юноше и не посмотрю, что с ним». Халтух тут же спустился со скамьи и побежал домой.

— О господин мой, — начал он.

— Вот я перед тобой, — ответил аль-Мауджуд.

— В Басру прибыл Масрур вместе с глашатаем. Глашатай описал твои приметы и тому, кто укажет на тебя, обещал милость повелителя правоверных и большие дары.

— О отец мой, — сказал аль-Мауджуд, — ведь Масрур прибыл из-за меня. Ступай, скажи им, что человек, которого они ищут, находится у тебя. Возьми у них, о отец, то, что они подарят тебе.

— Если я скажу им, что ты находишься у меня, что они сделают с тобой? — спросил Халтух.

— Они заберут меня с собой.

— Пусть они оставят золото себе, я не хочу, чтобы ты покидал меня.

— О Халтух, — промолвил аль-Мауджуд, — я принесу тебе пользу, и ты будешь преуспевать, ступай и скажи им обо мне.

Халтух поневоле вышел из дому, остановился перед Масруром и сделал ему знак. По приказу Масрура к нему бросились стражники и схватили его.

— Что вы за дикари! — закричал Халтух.

— Что у тебя там? — спросил Масрур.

— Тот, кого вы ищете, находится у меня.

— Подумай над своими словами!

— Говорю вам, он у меня! Дайте мне перстень повелителя правоверных, пусть он порадуется.

— Хорошо, клянусь Аллахом, — воскликнул Масрур, вытащил перстень и вручил Халтуху. Халтух взял перстень и двинулся домой в сопровождении Масрура. Наконец они прибыли к Мухаммеду аль-Мауджуду. Когда Масрур увидел его, то поцеловал перед ним землю, а аль-Мауджуд бросился обнимать его и сказал:

— Ты все время оказывал мне добро, а я причинил тебе боль.

— О господин мой, — заговорил Масрур, — повелитель правоверных не знает, где ты находишься.

— Но ведь ты сам наказывал мне скрыться, — возразил аль-Мауджуд.

— Поехали, — заторопился Масрур. — Что ты сидишь? Поехали!

— Зачем ты хочешь забрать моего сына? — закричал Халтух.

Масрур же в ответ только засмеялся:

— Он — сын повелителя правоверных.

Тогда Мухаммед рассказал Масруру о том, как с ним обошелся Халтух. Масрур встал с места, обнял Халтуха и воскликнул:

— Да увеличит Аллах число таких людей, как ты!

Потом Масрур подарил ему три тысячи динаров, но Халтух отказался принять их, говоря:

— Да продлит Аллах жизнь повелителя правоверных! Я не возьму вознаграждения за гостеприимство.

— Не отказывайся от благодеяния повелителя правоверных, — стал уговаривать его Масрур, и тогда он принял дар.

Тем временем Мухаммед аль-Мауджуд сел на коня и попрощался с Халтухом. Тот поцеловал его и громко рыдал.

— Пусть не грустит твое сердце, — стал утешать его Мухаммед, — поезжай с нами, и повелитель правоверных окажет тебе хороший прием.

Но Халтух отказался, и они простились. Халтух вернулся к себе, а Масрур и аль-Мауджуд поехали в Багдад. Они скакали без остановок до самого Сарсара[44], где встретили толпы всадников и слуг, так что прибывшие и встречавшие смешались. Наконец они вошли к повелителю правоверных, и Мухаммед поцеловал землю перед ар-Рашидом.

— Добро пожаловать, о Мухаммед, — произнес ар-Рашид. — Почему ты скрывался?

— Из страха перед тобой, о повелитель правоверных.

— Если ты боишься великого и славного Аллаха, то не следует бояться его созданий. Ну-ка, приведите сюда невольницу!

В зал ввели ту невольницу в кандалах, и тогда аль-Мауджуд стал просить:

— О повелитель правоверных, не казни ее, она поступила так по глупости, вели лучше продать ее, а вырученные деньги раздать беднякам и нищим.

В это время пришел везир Джафар, и Мухаммед рассказал о том, что произошло с ним за это время.

— Клянусь Аллахом, — воскликнул Джафар, — я никогда не слышал о таком благородном муже!

А ар-Рашид приказал Джафару:

— Напомни мне послать Халтуху халат и учредить ему жалованье из государственного дивана Басры в тысячу динаров ежегодно.

— Слушаю и повинуюсь, — ответил Джафар.

Спустя два дня Мухаммед аль-Мауджуд сильно заболел. Повелительница Зубейда и ар-Рашид были сильно огорчены этим, и все обитатели дворца молились за его выздоровление, а он был уже на грани смерти, так что все потеряли надежду на его выздоровление. И ар-Рашид тем временем позабыл о Халтухе.

У Халтуха же было много друзей, и один из его друзей, приближенный Мухаммеда ибн Сулеймана, передал Халтуху, что его хотят схватить. Тогда Халтух бежал из Басры, а с собой у него было не более пяти динаров. Он прибыл в Васит, нанял мула и направился в Багдад и стал искать человека, который передал бы его письмо Мухаммеду аль-Мауджуду, но безуспешно, так как все в это время горевали из-за его болезни и сам Мухаммед был очень плох.

Халтух вскоре истратил все, что у него было, и дошел до того, что ничего не ел в течение двух дней. Тогда он подумал: «Как обманчив это мир! Вот я прибыл в Багдад, но ни у кого не могу ничего добиться». Наконец он поступил поденщиком в баню. Он хорошо делал свое дело, мыл и растирал людей, и людям нравилось это. Каждый день он зарабатывал два или три дирхема.

Спустя месяц Мухаммед аль-Мауджуд выздоровел. Ар-Рашид и Зубейда раздали по этому случаю щедрую милостыню, а лекарь предписал аль-Мауджуду помыться в простой бане: это, мол, будет для него полезно.

— Отвезите его тайком, — приказал ар-Рашид, — так, чтобы чернь не знала об этом.

Аль-Мауджуда вместе со слугами и служанками повезли в баню, и случайно это оказалась та самая баня, где работал Халтух. Юношу отвели в отдельную комнату, баню затопили деревом алоэ[45], а Мухаммед аль-Мауджуд был похож на позолоченную тонкую ветвь. Халтух взглянул на него, узнал его и сразу подумал: «Клянусь Аллахом, он болел!»

Он стал лить на него теплую воду, приговаривая:

— Люди не очень-то любят говорить и стыдятся напоминать о себе. Но если бы кто-нибудь знал, что творится в моей душе! Да уж, видно, такова моя судьба!

Так он говорил, пока Мухаммед аль-Маджуд не спросил его:

— Эй, ты, что ты там ворчишь? Ты надоел мне.

— Так я тебе надоел?

Мухаммед посмотрел на него внимательно и, узнав Халтуха, воскликнул:

— Отец мой, Халтух!

— Да, я — твой отец Халтух. Иди ко мне, почему ты не узнал меня сразу?

Мухаммед встал, подошел к нему, обнял и сказал:

— О отец, не укоряй меня! Я не узнал тебя, но вот уже пять месяцев вплоть до сегодняшнего дня я болел. Прости же меня!

— Я простил тебя. Если бы я знал, что ты болен, я умер бы с горя.

— Клянусь жизнью ар-Рашида, — проговорил Мухаммед, — ты должен сесть, а я буду мыть тебя!

Халтух сел, слуга стал лить на него воду, а Мухаммед начал натирать ему спину. Из-за всего этого Мухаммед задержался с возвращением. Тогда ар-Рашид велел Масруру:

— О Масрур, посмотри, что случилось с Мухаммедом? Он запаздывает. Как бы с ним не стряслось чего, торопись!

Масрур вошел в баню, увидел Мухаммеда и спросил:

— О господин мой, почему ты задержался?

— О Масрур, — ответил Мухаммед, — знаешь ли ты человека, которого я мою?

— Клянусь Аллахом, нет!

— Это мой отец Халтух!

— Во имя Аллаха! — воскликнул Масрур, сбросил свои одежды и сказал:

— Мне подобает служить ему!

Халтух встал, обнялся с Масруром, они поцеловались, и Масрур сказал:

— Клянусь жизнью ар-Рашида, тебя буду мыть я.

Таким образом Масрур также задержался в бане, и тогда ар-Рашид обратился к Джафару:

— О Джафар, я тревожусь, пойди посмотри, что там произошло.

Джафар среди ночи пришел в баню, вошел внутрь и увидел Мухаммеда, который стоял рядом с каким-то человеком, которого мыл Масрур.

— Что это вы, уж не превратились ли вы в банщиков?

— О везир, — ответил Мухаммед, — этот человек — мой отец Халтух.

— Неужели это правда?

— Да, это так.

Тогда Джафар также снял свои одежды и стал поливать Халтуха водой. Увидев это, Мухаммед поцеловал руку Джафара, и тот воскликнул:

— О Халтух, люди должны служить таким, как ты.

Видя, что и Джафар задержался, ар-Рашид сказал:

— Что-то неладное творится с ними, — и вместе со своими слугами сам отправился к бане. Он приехал к бане, вошел внутрь, увидел всех на ногах и воскликнул:

— Я вижу вас на ногах у водоема. Может быть, вы стали банщиками?

Мухаммед аль-Мауджуд, Джафар и все остальные засмеялись и сказали:

— О господин наш, как можем мы не служить такому человеку?

— Кто же он?

— Это фарраш Халтух.

— Во имя Аллаха! — воскликнул ар-Рашид, протянул руку и взял таз, чтобы полить водой голову Халтуха, но Халтух вскочил, поцеловал землю у ног халифа и сказал:

— О повелитель правоверных, прости меня, или ты хочешь, чтобы Аллах наказал меня?

— Оденьте его, — приказал ар-Рашид, — и приведите ко мне, чтобы мы могли завтра посмотреть на Халтуха.

Халтух поцеловал его руку, все они вышли из бани и поехали во дворец ар-Рашида. Халтуха ввели к ар-Рашиду, тот обласкал его и сказал так:

— Да вознаградит тебя Аллах за твое великодушие. Мой сын Мухаммед благодарен тебе. А теперь расскажи, что случилось с тобой.

— О наш повелитель, — начал Халтух, — я потерял состояние, которое скопил за всю свою жизнь, убегая от преследований сына твоего дяди Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейнаби, и прибыл в Багдад. Я не нашел человека, который передал бы мое письмо или дал бы знать обо мне Мухаммеду. Тогда я поступил работать в баню. Я служил там, пока не пришел мыться Мухаммед аль-Мауджуд. Я и напомнил ему о себе.

— Принесите ему халат! — повелел ар-Рашид.

Тут же принесли царский халат и надели на Халтуха. Потом ар-Рашид не откладывая написал к Мухаммеду ибн Сулейману, чтобы тот немедленно явился в Багдад.

Когда письмо прибыло к Мухаммеду ибн Сулейману, тот немедленно отправился в Багдад и по прибытии вошел к ар-Рашиду.

— Кто позволил тебе, — набросился на него ар-Рашид, — поступать со столь достойным человеком так, как ты поступил с ним?

— О повелитель правоверных, — спросил Мухаммед ибн Сулейман, — а где Халтух?

— Он здесь у меня, — ответил Рашид и рассказал все, о чем ему поведал Халтух.

— Клянусь Аллахом, повелитель правоверных, — воскликнул Мухаммед ибн Сулейман, — я ничего не замышлял против него. Он просто испугался и сбежал. Все его состояние находится у него в доме, а дом заперт на замок с печатью.

Тут Халтух вышел к нему в халате, подаренном повелителем правоверных, поцеловал руку Мухаммеда ибн Сулеймана и извинился перед ним.

— Давай я отвезу тебя на своем корабле, — предложил ему Мухаммед ибн Сулейман.

— Я не могу расстаться с повелителем правоверных и моим сыном Мухаммедом, — ответил Халтух.

— Это твое право, — сказал Мухаммед ибн Сулейман.

— Я попрошу тебя продать мой дом, — попросил Халтух, — а вырученные деньги отослать мне.

— За сколько ты отдашь мне дом вместе со всем имуществом? — спросил тогда Мухаммед ибн Сулейман. — Пожалуй, тебе, и правда, нет смысла ехать в Басру, составим купчую здесь.

— Отдаю тебе дом за три тысячи динаров, — сказал Халтух.

— Я пошлю тебе пять тысяч динаров!

— Считай, что я продал его тебе, — ответил Халтух.

Вскоре Мухаммед ибн Сулейман поплыл в Басру, а оттуда прислал Халтуху пять тысяч динаров. Халтух же остался жить у ар-Рашида, а Мухаммед аль-Мауджуд заявил:

— Он будет жить в моих покоях, я сам буду служить ему, так как обязан ему многим.

Халтух был очень доволен этим. Кроме того, ему было дозволено входить к повелителю правоверных Харун ар-Рашиду без разрешения, и это было наградой Халтуху за его добрые дела, как об этом было сказано:

Вот что дошло до нас из этого рассказа.