Февраль – трудный месяц, невыносимый, болезненный, нервный. Набухший от гормонов, которые вот-вот запустят весну, похожий на прыщавого подростка, измученного затянувшейся инициацией, – еще не мужчина, уже не ребенок.

Ледяной воздух промазан горячим жиром солнца, но не сплошь, а только верхние слои. Голове хорошо, ноги мерзнут. В витринах кафе зимний пейзаж – исполинские глыбы безе, цветные ледники мороженого, бисквитные пирожные заметены непрочными сугробами заварного крема. Перед полной женщиной желтое блюдце чизкейка с красными точками малины. Она проламывает его ложкой, кладет кусок на салфетку и отправляет под стол: там сидит, выронив язык, ее маленькая собачка, пытливая козявочка родом из терьеров. Собачка внимательно изучает чизкейк и приступает. Соседка полной женщины – одинокая старуха – делает ей замечание:

– Вообще-то собакам вредно есть сладкое.

– Не вреднее, чем человеку быть одному! – колко возражает полная женщина.

На уроке выясняется, что наречие «тихо» и глагол «молчать» в греческом языке дефицитные. Это лексические аутсайдеры, инвалиды, пораженные в семантических правах. При этом наречие «громко» и глагол «говорить» – в полном порядке. Популярны в употреблении, в словаре синонимов – ошеломляющий успех. Студент Янис, больше похожий на минойца, а не на современного грека: темперамент умеренный, светлые волосы, белая кожа, удлиненные плюсны, тонкие запястья, грациозная парижская анатомия… Тишайший, нежнейший Янис заключает:

– Это, наверное, оттого, что мы, греки, – болтуны и крикуны.

Возвращаюсь после уроков домой и по своей старой петербургской привычке спешу. Меня тормозит громкий мужской голос: – Девушка! Деевушка!

– Что? – оборачиваюсь я.

Подходит мужчина.

– Не бегите, пожалуйста! Сейчас темно и скользко! Февраль… Противный месяц.

– Вы знаете… А мне он нравится, – неожиданно для себя отвечаю я.