В воскресенье обед готовит дедушка. Ничего лишнего: мясо на углях, хлеб, вино и салат на скорую руку. Еда подается с застольной историей – обязательной, как Евангелие на литургии. Вина немного: оно не для того чтобы запьянеть, а чтобы освободить спекшиеся в единый жизненный массив воспоминания. Вино служит камертоном, который задает беседе тон.

Обычно это истории из детства, проведенного в деревне, в большой дружной семье, где садились за стол все вместе: дети, дедушки и бабушки, родители, дядья и тетки.

– А я ведь ежа ел! Правда. Запекали его в глине, чтобы не уколоться. Еж довольно вкусный, – огорошивает нас дедушка захватывающим зачином, на который облизнулись бы и сценаристы культовых американских сериалов. (В случае, если культовый американский сериал вдруг заинтересовал бы скучный семейный обед.)

– Странно… но почему ежа?

– А что странного? Однажды я подстрелил сороку, тоже съели. Она, между прочим, довольно жирная.

– Но ведь сороки несъедобны?

– Несъедобны, говоришь? А дядя Сулис съел.

– А зачем вообще было ее убивать?

– Так я же говорю… дядя Сулис есть хотел! – дедушка удивляется моей непонятливости. – Он хотел ее поджарить, но мама была против – пришлось бы потом попа звать заново освящать сковородку. После сороки-то.

– Как же вы ее приготовили?

– Так запекли на углях! Освятили огнем. Как и положено делать с любым мясом.

Каждое воскресенье на десерт – константинопольский яблочный пирог с корицей и йогурт с инжирным вареньем. Дедушка отламывает ложкой кусочек пирога и мечтательно закатывает глаза.

– Пирог нестыдный. Хоть на свадьбу! Браво, Катерина. На свадьбе все важно. Любая мелочь. Наши женихи привозили невесту в свою деревню на лошади. Мой брат Мицос так привез Александру. Машин тогда не было. А пешком начинать семейную жизнь – нет, это не к добру. Семье – все достижения современного прогресса. И так считаю не только я, так считают все в нашей деревне. Да и остальное человечество. Я свою Василики привез на машине, но я-то младший.

– Это обычай? Какое расстояние нужно было на лошади проехать? Километр, два?

– От деревни Александры до нашей ехать часа полтора, так что побольше… Так и прожили они сколько!

Как опытный поэт, кульминацию дедушка приберегает напоследок:

– Кстати, о свадьбах. Я участвовал в погоне за подушку! – многозначительно заявляет он.

Щепетильный этикет рапсода требует наводящих вопросов, иначе продолжение может не последовать.

– За какую подушку?

– Свадебную… Наши женихи, когда ехали за невестой в ее село, останавливались километра за три и давали пароль.

– Какой пароль?

– Любой… Например, Эллада. Или лимон. После этого друзья жениха на конях скакали до дома невесты, кто быстрей. Кто приезжал первым, говорил пароль, и ему вручали приз – подушку. Точнее, наволочку, набитую добром. Иногда клали гранаты, иногда грецкие орехи… По сезону… Или что-то несъедобное – сигареты. Один раз, – в этом месте дедушка каждый раз киснет от смеха, – один раз… черепаху положили! Каламбур!

– А вам что досталось? Какой приз?

Дедушка становится серьезным.

– Мне – ничего, – с достоинством констатирует он. – Потому что я ни разу не выиграл.

Каждое воскресенье дедушка готовит обед. И каждое воскресенье звучат истории из дедушкиной биографии, отшлифованные благодаря многочисленным повторам до плавной гладкости молитвы. Устное слово обширнее, демократичнее, важнее письменного. Благодаря ему любой человек может собрать жизнь в сюжет. Создать свою ненаписанную книгу, которая во сто раз интереснее, чем самый великий хорал, спетый ангелами.