Начиная с первого сентября греки приветствуют друг друга так:

– Хорошей зимы!

Тени потемнели. Небо заволокло штормовыми барашками. Неоновый кончик солнечного носа едва торчит из кучи белесых пуховых облаков.

– Лучший месяц! Солнца нет, можно не торопиться, гулять в свое удовольствие, – перетирают на рынке косточки сентябрю.

Пахнет деревней, прибитой дождем пылью, остывшими листьями.

– Какой сегодня ветер?

– Хвойный!

Над прилавком с «утренними» кабачками нависает Костас, пасмурный, как циклоп.

– Где ваша жена, господин Костас? – любопытствует покупательница.

– Она там, где она хочет, – хмуро отвечает Костас.

На прилавках виноград, разделенный на грозди, зимние белые дыни, фракийские, яично-желтые в зеленую крапинку, колючие кочанчики цикория.

– Зимние дыни уже можно есть? Или они должны полежать?

– Зимние дыни можно есть всегда!

Продавец яблок нахваливает товар:

– Вот сладкие, кислые, твердые, мягкие, золотые, розовые, пунцовые, с дымком, зеленые, глянцевые и махровые, гладкие и крапленые. Любые!

Покупательница хмурится.

– У меня к яблокам свои требования. Особые.

– Какие же?

– Они должны быть с одного дерева!

Табличка на луке: «Лук красный, белый, сладкий». Асфальт под ящиками усыпан сухим сусальным золотом шелухи.

Зеленщик кричит помощнику:

– Лазарь, милый. Сделай пируэт! Достань брокколи!

Овощи-фрукты кончаются, за передвижной жаровней начинается вещевой рынок.

Продавец, высоко задирая брови, объясняет клиентке:

– Мадам, размер «Д» – это для очень больших грудей…

На конец фразы накладывается голос торговки трусами. Происходит непредумышленный этнографический фарс: – Их берут в основном русские…

Рыбник Прокопий, всеобщий любимец. Глаза серафима, темперамент исчадья, подвижный, как сатир, языкастый и убедительный, как библейский змей. Великий площадной комик. Философ-циник.

– Безумие! – юродствует он, засыпая рукой в бумажный кулек сияющих скользких анчоусов. – Ничто важное в мире не происходит без безумия! Например, Эрот безумен. И слеп, и глух, но не глуп. Эй, Того! Закрой глаза, покажи всем, как мы влюблены!

Того лет семьдесят. Нежного роста, плавная и округлая, как луна, надо лбом пушистые седые венчики. Она вздрагивает и крестится.

– Что еще меня ждет? – вздыхает риторически.

– Что-что. Через девять месяцев родишь! – вопит Прокопий на весь рынок. – Все женщины покупают рыбу только у меня! Многие беременеют.

– Да что ты порешь, уймись, – вяло краснеет Того. – Куда мне.

– Нет! – горячится Прокопий. – Ты молодая! У тебя и мама жива.

– Да, – тихо говорит Того, – она…

– Погоди! – перебивает ее Прокопий. – О ней я скажу публично! Он выходит из-за прилавка и начинает с пафосом:

– Итак, маме Того 99 лет. Да! Вчера был день рожденья. И вы бы ее видели… Я видел! Ее бедро… – Прокопий как будто взвешивает в руках что-то невидимое и очень ценное. – Это не бедро, а фарфор! Щеки! Щеки – яблоки! Да я бы… Да если б не работа…

В фургончике-жаровне запыхавшаяся Антигона вытирает мокрое лицо бумажным полотенцем. Шашлычки-каламаки дружно шипят, роняя в огонь жирные слезы, копотное мясное облако взлетает над Агиос-Стефаносом, мягко оседая на волосах и на одежде. На земле авоськи с помидорами, виноградом, гранатами, яблоками. На столиках холодное вино, горячее мясо, пепельницы.

Здесь никто никуда не торопится. Летящая стрела находится в покое, а Ахиллес никогда не догонит черепаху.