Патриция очень быстро освоилась на новой работе. В некотором смысле, она находила свое занятие удивительно успокаивающим, хотя оно всегда требовало много нервной энергии. Зато не затрагивало ничего личного, и после сумятицы двух предыдущих месяцев она с радостью отдалась на волю неутомимой мисс Гоуторп.

Она не ездила домой каждые выходные. Находила тот или иной предлог, почему не может уехать, но причина была не в этом. Получив это приятное во всех отношениях место не совсем честным путем, она постоянно жила в страхе, что правда обнаружится, хотя с каждым днем он становился все меньше. Она знала, что кое-кто в Фалмуте «сочтет своим долгом» написать мисс Гоуторп, если узнает, что она наняла «эту Патрицию Вил». Главная надежда избежать разоблачения заключалась в том, чтобы держаться подальше от таких людей.

Однако начались каникулы, и не нашлось разумного способа избежать двухдневного отпуска. Дом предстал перед глазами Патриции неприбранным, неухоженным и уже не таким чистым, а мачеха раздобревшей, как пирог с избытком дрожжей. Перри постоянно хихикал, как и всегда, но беззвучно, а губы сильнее подергивались в нервном тике, как будто он что-то прикусил и не может удержать. Энтони стал худым, замкнутым и менее раскованным, особенно по отношению к ней. Взгляд голубых глаз больше не был таким непосредственным.

При первой возможности Патриция задала Мэдж вопрос о его обучении в школе.

Мэдж уклонялась от разговора. Или ограничивалась отдельными словами и таким образом уходила от ответственности. Пэт спросила, не было ли новых писем от его отца. Мэдж ответила отрицательно. У Пэт создалось впечатление, что она вновь уходит от разговора. Как они предполагают поступить с Энтони после Рождества? Наводили ли справки в Фалмутской гимназии?

Мэдж подняла взгляд и что-то пробормотала — мол, Перри этим занимается.

— Ах, Перри, — сказала Патриция. — Вы не можете перекладывать решение на него. В смысле, насчет поступления мальчика в школу. Разве закон не обязывает детей ходить в школу? Он уже пропустил один семестр.

Мачеха сказала что-то невнятное о том, что она очень хорошо знает закон. Создалось впечатление, что она готова вот-вот что-то предпринять. Не было никакого смысла много тратить на мальчика, который, вероятнее всего, снова переедет. Нужно просто найти что-то временное.

Очевидно, именно этого шанса девушка и ждала.

— Если только в этом проблема, а вы, вероятно, правы, почему бы не отправить его к мисс Гоуторп? Там есть мальчики двенадцати и тринадцати лет, и мы учим их хорошим манерам, другие школы и того предложить не могут.

Мэдж возилась со своей брошью-камеей. В глубоких кружевных складках ее платья что-то поднималось и опускалось, у нее вырвался слабый вздох.

— Вдали от дома… О нет. Моя обязанность. Без матери… Я не могу…

— Я там за ним присмотрю.

— О, нет… Поездка и…

— Думаю, мисс Гоуторп могла бы поселить его в доме. Там есть свободная спальня, и мисс Гоуторп наверняка обрадуется, если у нее появится помощник по хозяйству. Вообще-то, я ее не спрашивала…

— Я не должна…

— Вообще-то, я ее не спрашивала, но в этом случае, думаю, ее устроит обычная оплата за дневное обучение.

Мисс Вил покачала головой.

— Нет-нет…

Патриция всегда могла понять и оценить аргументированные доводы, но до сих пор по-детски восставала против необоснованного отказа.

— Почему?

— Полезен… Он нужен здесь. Фанни ушла. Очень много работы. Твой дядя, естественно, не… А я… Я плохо себя чувствую. Сильные головные боли. Ревматизм. Иногда сама удивляюсь, как я ещё жива. Огромная помощь… Энтони… Кроме того… мой племянник. Ответственность… И он счастлив здесь.

— Почему бы не поговорить с ним и не узнать, понравится ли ему это предложение.

Подбородки Мэдж задрожали над кружевным воротничком.

— Дети. Они понятия не имеют, что лучше для них… взрослые решают.

— По-моему, вы забыли, что я давно уже не ребёнок, — рассердилась Патриция.

Сейчас ее уже раздражал не только отказ. Просто тётушка Мэдж после её отъезда окончательно превратилась в епископа в юбке, считающего себя непогрешимым. Это нелепое величие не прекращало раздуваться с того момента, как Мэдж получила свою долю наследства.

— Вовсе не забыла, — ответила Мэдж. — Но дело. Надобно решать мне.

— Ну так решите уже что-нибудь, бога ради, — проговорила девушка, еле сдерживаясь. — Если не хотите отправить его к мисс Гоуторп, тогда отправьте ещё куда-нибудь, чтобы у него хоть интерес к жизни появился. Посмотрите, как он тут зачах, нет ничего хорошего в том, что он целыми днями слоняется по дому без дела.

— Будем решать. Я буду решать… как считаю лучше. Я подумаю… Поспешные решения никогда… Полно времени. Рождество…

Итак, Патриция уехала в понедельник утром, не сумев выполнить своего обещания. Она понимала, что мешает им, что поступает неразумно, и поклялась самой себе, что если бы не Энтони, Фалмут и мачеха не увидели бы её в рождественские каникулы. Когда она прощалась с Энтони, в ней сквозило что-то похожее на досаду, а мальчик понимал, что теперь их разделяет нечто большее, чем несколько недель безделья и неопределённости. В этот раз они не поцеловались, а лишь молча пожали друг другу руки, и совсем скоро Энтони шёл по улице домой один на один со своими мыслями.

Спустя какое-то время после отъезда Патриции тётушка Мэдж наконец разрешила поверенным Луизы, но не самой Луизе, обыскать дом на предмет возможного завещания Джо, написанного позднее. Мистер Коудри объяснил Мэдж, что это разумный способ уладить спор, но скорее всего, больше всего на неё повлияло его сообщение о городских слухах, якобы мисс Вил несправедливо лишили собственности, и это как раз наилучший способ утихомирить сплетников. Несмотря на все раздутое самомнение, Мэдж изрядно волновало мнение общества.

Тётя Мэдж ни с того ни с сего вдруг предложила Энтони взять с собой обед и по реке добраться до деревни Сент-Мовс. Странно было слышать подобное именно от неё. Энтони настолько удивился, что даже и не подумал возражать и согласился на пикник. Такую вылазку имело смысл затевать в тёплый июньский денёк, но уж точно не в ноябре — никакого удовольствия не получишь. Слопав сандвичи раньше времени, Энтони побродил по Сент-Мовсу, бездумно таращась на красивые дома и сады живших здесь стариков, сел на неожиданно рано приехавший паром и вернулся домой. Там он увидел, что из некоторых комнат вынесли почти всю мебель, а посреди всего этого разорения стояли дядя и тётя и о чём-то спорили.

Тётя кисло поздоровалась с ним, а дядя Перри сообщил, что тётушка решила провести генеральную уборку, и ему ещё повезло, что он не застал этого зрелища. Энтони понял, что генеральной уборкой тут не пахнет, потому как не увидел ни вёдер с водой, ни щёток, ни тряпок, ни наведённой чистоты. До самого вечера он ставил мебель и вещи на прежние места, а перед сном ему сообщили, что завтра сюда явятся поверенные мисс Вил, чтобы искать по всему дому завещание, которое якобы мог написать дядя Джо.

Энтони подумал, что завтра ему снова придётся всё расставлять по местам, когда снова выволокут мебель. И зачем дяде с тётей столько лишних хлопот? Понятное дело, они оба такие хозяйственные, и поэтому не хотят, чтобы кто-нибудь нашел хоть пылинку.

На языке у него вертелось желание напомнить, чтобы заглянули под картину в кабинете, куда, как он однажды видел, дядя положил документ, но Энтони предположил, что туда они заглянули первым делом, сразу после смерти Джо. Вероятно, Перри искал там в то утро, когда разбудил его. К этому времени Энтони уже привык к запаху табака дяди Джо, исходящему от трубки дяди Перри.

Энтони все еще иногда задавался вопросом, кто и когда проделал дыру в полу. Дыра возникла не сама по себе, а большую пробку обрезали точно по размеру. Он размышлял, не занимал ли когда-нибудь эту комнату Перри. Несколько раз Энтони собирался рассказать об этом Тому Харрису, но каждый раз это ускользало из памяти. В прошлый раз, когда он приехал в Пенрин, там был еще один человек, который, похоже, много знал о домочадцах Энтони, и ему это совсем не понравилось.

Потом он случайно встретил малышку Фанни. В тот день прибыли люди для обыска: мистер Коудри, аукционист из Пенрина и его помощник. А Энтони вышел прогуляться по дороге через город к морю.

Он не видел Фанни со дня ее отъезда. Она всегда ассоциировалась у Энтони с чепцом и фартуком, он едва узнал хрупкую фигуру в коричневом, с кудрявыми перьями на воротнике и муфточкой оливкового цвета. Она хотела пройти мимо, потупив взгляд, но Энтони остановился и сказал: «Привет, Фанни», и спросил, как у нее дела. Она искоса взглянула на него, как теперь у многих принято, и ответила:

— Прекрасно.

— Жаль что ты ушла, — неловко сказал он. — За что тебя так быстро уволили?

— Ну, я не из тех, кто остается там, где ему не рады.

— Теперь некому пришить мне пуговицы, — посетовал Энтони.

Она посмотрела более дружелюбно.

— Я дома, помогаю маме. Я больше не пойду в услужение, не сейчас. Кого-нибудь взяли на мое место?

— Нет.

Энтони засунул руки в карманы и пнул камень.

— Часто хотел спросить тебя кое о чем, — сказал он. — Кто занимал мою спальню до моего приезда?

Фанни пристально посмотрела на него.

— Никто. А что?

— Да так, ничего.

Фанни неловко перебирала свертки в корзине.

— Дядя Перри когда-нибудь там спал? — спросил он.

— Нет, не спал, и не нужно при мне упоминать твоего дядю Перри! Как бы то ни было, я пробыла там только одиннадцать месяцев, причем последний месяц был лишним. После смерти мистера Вила… — Ее глаза на мгновение блеснули, и она внезапно стала выглядеть повзрослевшей. — Это была комната кухарки. До меня. Когда я пришла, у них не было кухарки.

— Значит, ее занимала тетя Мэдж, когда она работала кухаркой?

— Ой, откуда мне знать? Наверное. Да, скорее всего. Выглядит получше, чем та убогая конура, в которой поселили меня. И это она позаботилась. Разве не она пришивает тебе пуговицы?

— А? Нет. Нет, я сам справляюсь.

— Похоже, она не изменилась, а? Воображает себя королевой.

Энтони удивила прозвучавшая в голосе девушки враждебность.

— Ну, у нее все прекрасно, — сказал он, словно защищаясь. — А с чего бы было по-другому?

— А с чего бы было по-другому! Уж конечно! Вышла сухой из воды, верно?

— Не понимаю, о чем ты.

Она покачала головой.

— Не понимаешь, да? Ты же ее племянник. Ты бы заступался за нее, даже если бы ее повесили за госизмену.

— Нет, не стал бы, — упрямо сказал он.

— Говоришь, что не стал бы, но это не так. Я знаю. Важные такие, в церковь шагают бок о бок!

Мальчик почувствовал, что краснеет.

— Во всяком случае, это не имеет к тебе никакого отношения. Что плохого в том, что мы ходим в церковь? Ты злишься на нее только потому, что она тебя уволила.

— Нет, не злюсь. Я бы не стала до такого опускаться.

— Если не злишься, тогда за что она тебя уволила?

Фанни прищурились. Ее худое лицо сморщилось, как сжатая ладонь.

— Видать, она тебе не сказала.

— Не сказала.

— А почему бы тебе не спросить ее? Попробуй, умник, и посмотри, что она скажет.

— Боишься рассказать? — подначил ее Энтони.

— Такого детям не рассказывают. Будь осторожен со своей тетей. У нее грязные мысли, она такая.

— Наверное, ты сделала что-то ужасное.

— Ничего подобного. Все дело в ее грязных мыслях, ничего больше. Ее и мистера Перри. Меня не спрашивали, вот так-то.

— Ты не хотела уходить?

— Ну, мне пришлось уйти, так или иначе! Только мне совсем не понравилось, как это произошло.

— Что случилось?

Она заколебалась и снова потеребила свертки.

— Я пойду. Мне пора. Меня мама ждет.

— Не уходи, — настаивал Энтони. — Рассказывай. Ну же! Ты что же, совсем ничего не натворила?

С таким хитроумным вызовом Фанни не справилась.

— Конечно, нет! Ты же знаешь своего дядю. Он начал меня щекотать. Как делал и раньше, он и тебя так щекотал. В этом не было ничего такого. Но она незаметно подкралась к двери и страшно разозлилась. Я думала, ее удар схватит. И хорошо, что я оттуда убралась, вот что я тебе скажу! — Со смущением во взгляде она искала на задумчивом лице Энтони румянец или осуждение, но ничего такого не обнаружила. — Теперь ты знаешь, умник. Только не говори, что это я виновата, потому что это не так. И если бы мистер Вил был жив, ничего бы не случилось. — Она снова замолчала, ожидая реакции, но ее не последовало. — Ступай-ка лучше в свою большую шикарную спальню. А мне её и даром не надо, вот что я тебе скажу. Ты небось и понятия не имел, что творится в этом доме, да?

Выпалив это на прощание, но все еще неудовлетворенная, Фанни презрительно тряхнула корзиной и пошла дальше.

Когда Энтони вернулся домой, на этот раз намеренно поздно, поверенные ушли, и по слегка самодовольному выражению лица тети Мэдж над жестким воротничком Энтони понял, что они потерпели неудачу.

За ужином Перри смеялся и шутил, как и раньше, но Энтони отвечал медленно. Он все еще обдумывал рассказ малышки Фанни. Иногда он обращал задумчивые голубые глаза на веселящегося дядю Перри, и в его голове возникала описанная Фанни сцена. Энтони ни разу не пришло в голову, что она могла солгать; рассказанное казалось правдой. Всё так и было.

Через некоторое время он начал думать о пробке в дыре в полу своей спальни, и посмотрел на тётю, которая двигала ножом и вилкой вверх и вниз словно поршнями. В обществе она вела себя за столом утонченно, не то что в кругу семьи. И ее пухлые щеки надувались, когда она жевала.

Так вышло, что в течение нескольких последних часов Энтони стал занимать вопрос о конверте под картиной. Мальчик давно забыл о тайнике, несмотря на споры, разгоревшиеся вокруг завещания, или, возможно, точнее будет сказать, воспоминания о конверте оставались на задворках разума Энтони, поскольку казалось, будто они не имеют значения. Однако с недавних пор конверт вспомнился вновь, без всякой связи с какой-либо мыслью или событием. Энтони всегда считал, что помимо дяди Джо о существовании тайника известно кому-то, и этот кто-то уж наверняка изучил его содержимое. Теперь же мальчику показалось, что доселе он слишком многое принимал на веру.

Он размышлял, как быть. Он мог просто сказать в конце ужина: «О, кстати, насчет завещания. Вы ведь смотрели под картиной в кабинете, да?»

Но это значило передать инициативу в их руки. Ему это не нравилось. Он мог отложить это на три недели, до следующего приезда Пэт. Или можно спросить совета у Тома Харриса. Но Энтони знал, что Том уехал к своей сестре в Маенпорт и вернется только через неделю.

Конечно, был еще один способ. Он мог поискать сам.