Энтони растерянно переводил взгляд с одного лица на другое. Как единственный, кого случившееся не касалось, он имел возможность оценить ситуацию. Впрочем, «оценить» — не то слово, он испытывал горячее сочувствие к девушке на диване. Когда адвокат заговорил о ней, Патриция побледнела так, что, казалось, вот-вот соскользнёт на пол в обмороке.
Энтони был возмущён завещанием дяди. Хотя он был недостаточно взрослым, чтобы рассуждать об этической стороне вопроса, он чувствовал горькую несправедливость того, что такие желчные замечания сделаны дядей посмертно, без возможности уточнений или поправок. Никто не вправе разбрасываться такими жестокими обвинениями, оставлять пятно там, где уже не ответить и не удалить. Это был нечестный приём, и особенно из-за беспочвенности обвинений. Ведь Патриция оставила мужа, чтобы ухаживать за отцом, и находилась с ним до последней минуты. И казалось, вражды между ними не было. Ей одной в последние две недели, когда уже слёг, он мог доверять небольшие деловые поручения. И она…
— Какая на этом завещании дата? — спросила Патриция.
— Двенадцатое апреля текущего года.
— Слава Богу! — сказала девушка.
На мгновение Энтони наморщил лоб, а потом вспомнил, что в апреле в отношениях Прокуренного Джо с дочерью случилось некоторое охлаждение из-за судебного дела и в дальнейшем её замужества. Она…
— Я считаю это исключительно возмутительным! — объявила тётя Луиза, вдруг начав стряхивать пушинки со своего кресла. — Исключительно. Никогда не слышала ничего подобного. Постараться оскорбить всех своих кровных родственников, а потом всё оставить жене. Это неправильно. Совершенно несправедливо. — Она резко окинула комнату злобным взглядом. — Не боюсь сказать, что совершенно не удовлетворена!
— Тише, тише, Луиза, — произнёс дядя Перри. После первого всплеска негодования, он, казалось, начинал принимать свою неудачу на обычный философский манер. Всё для Перри было «легко добыто — легко прожито». — Поворачивай на другой курс. Что теперь толку плевать против ветра. Все мы догадывались, что о нас думает Джо, вот теперь, чёрт возьми, и узнали! Недовольство высказано, но что оно против завещания? Я беру часы, ты — семейную Библию. И на этом всё.
— Не уверена, — произнесла сквозь зубы тётя Луиза. — Дело ведь не только во мне, хотя я тоже весьма недовольна. Но Патриция! Посмотри, как он с ней обошёлся!
— Обо мне не тревожьтесь, тётя Луиза, — сказала девушка, взгляд прекрасных глаз потемнел. — Даже будь теперь у меня его деньги, я бы их не коснулась.
— Но ведь что-то же наверняка можно сделать! — мисс Вил перевела взгляд, до того момента направленный на тётю Мэдж, на бородатого стряпчего. — Слушайте, мистер Коудри. Завещание, которое вы только что огласили… оно явно сделано в приступе гнева, когда Джо, мой брат, рассорился с дочерью. Через месяц они опять примирились и вполне ладили. Разве это не следует принять во внимание? Как насчёт более ранних версий его завещания?
Мистер Коудри затряс бородой.
— Условием каждого завещания является отмена всех предыдущих. Если только он не сделал другого, это волеизъявление должно вступить в силу, мисс Вил.
— Ну, а что насчёт более позднего? Есть оно? Кто-нибудь искал? Обшарили дом? Или, может быть, он доверил его какому-нибудь другому стряпчему? Я отказываюсь принимать это, пока как следует не поищут.
— Я искала, — произнесла тётя Мэдж, в первый раз за всё время. Она снова прикрыла глаза. — Везде…
— Может быть и так, но…
— Тётя Луиза, — негромко заговорила Патриция. — Если вы это ради меня, не стоит. Без сомнения, папа дал мне то, что я заслужила. Если он так решил — ну что ж, я готова принять его волю.
— Разумеется, ты готова! — даже нос мисс Вил от возмущения побелел. — Ну, а я вот нет. И тебе должно быть стыдно за себя, Пэт! Я-то думала, ты сильнее духом. Состояние твоего отца, если он стоил хоть фартинг, должно быть, тысяч пятнадцать-шестнадцать фунтов, а может и больше. Эти деньги не должны уйти из семьи. Это деньги Вилов, и они должны остаться у Вилов…
— Миссис Вил, — мрачно вставил мистер Коудри, — как вы знаете, супруга покойного.
— Супруга! А два года назад была у него кухаркой! Да она ему и не жена. Настоящая жена Джо, мать Патриции, скончалась и похоронена. Ну какая жена из служанки? И вообще — откуда она взялась? Пока она не нанялась к Джо в кухарки, никто в Фалмуте её и не знал. И она не Вил…
— Придержи коней. — дядя Перри похлопал её по руке. — Подняла такую бучу, сестра. Ничего хорошего не добьёшься, если не перестанешь плеваться желчью. А закон есть закон, и всё тут. Научись, как я, принимать разочарования с улыбкой. Я не делаю вид, что доволен своей долей наследства, но ведь с этим ничего не поделать. Мы с тобой в одной лодке, и нет смысла вставать и плевать против ветра…
Тётя Луиза раздражённо оттолкнула его руку.
— Говори только за себя, Перри. У тебя свой способ примириться с совестью, у меня свой.
— Вот об этом я и толкую, сестра. Предоставь Патриции самой разобраться с её делами. Я уверен, без дома она не останется, верно, Мэдж? Ну конечно, нет. Кроме того, она замужем за богатым и красивым молодым человеком, он сумеет о ней позаботиться. На твоём месте я бы…
— Паршивая овца, — сухо произнесла тётя Луиза. — Ты всегда был паршивой овцой, верно, Перри? Если хочешь знать, я тебе доверяю, лишь пока вижу. Я здесь не для того, чтобы разбрасываться обвинениями, но, возможно, ты считаешь, что ещё неплохо отделался…
Пенсне тёти Мэдж наконец шевельнулось.
— Я пыталась, — сказала она. — Гостеприимство. Манеры. Доколе мне это терпеть? Мой собственный дом…
— Вот как, ваш собственный? По любым законам это дом Патриции, и у Джо нет права её отлучать. Я уверена, существует более позднее завещание, нужно только его найти.
— Сомнительно…
— Дорогая мисс Вил… хрр… хм, умоляю вас, успокойтесь. Ничего неестественного в том, что мужчина…
— А что скажешь на это ты, Питер? А ты, Эмма? Завещание это Джо писал не в здравом уме. Вы мне поможете его оспорить?
Питер потянул за кончик уса.
— Хм, не могу сказать, что полностью удовлетворён. Но если связываться с законами, все деньги законникам и уйдут. Так было, когда я подал в суд из-за той коровы. Они не добиваются чего-то для вас, а отнимают…
— Мы этого не хотим, — торопливо заговорила Полли-Эмма. — Уж поверь, не хотим. Что до меня, я и не ожидала большего, чем получила. Я редко виделась с нашим дорогим Джо за долгие годы, и лишь в прошлом месяце муж сказал, что надо бы его навестить. Но я ответила, что когда Джо так болен, это будет выглядеть попрошайничеством. Просто нищенство — вот как я сказала — приставать к моему дорогому кузену после всех этих лет, да ещё когда он так болен, так я и сказала.
— Намёки… — сказала тётя Мэдж, нависая над тётей Луизой. — Не нравится. В собственном доме…
— Всего лишь кухарка, — как задиристый петух продолжила тётя Луиза. — Кухарка незнамо откуда, которая втёрлась ему в доверие. Откуда вы? Уж я постараюсь, вам это с рук не сойдёт!
— По праву, — произнёс Питер, — он должен был бы оставить что-нибудь моему старшенькому. Мой старшенький — его крестник. Ему в январе исполнится восемнадцать, и небольшая поддержка ему пригодилась бы. А Джо за все годы ни разу не сделал ему подарка, правда, Кристина иногда вспоминала. Немного…
— Ну, мы-то точно никогда его не беспокоили, — ответила Полли-Эмма, — разве что муж мог перекинуться парой слов, если встречал Джо на улице. Я думаю, состоятельным людям не нравится, когда их беспокоят. Но Альберт, знаете, он такой гордый, не станет лизать ничьи сапоги.
— Любые меры, — с трепетом произнесла тётя Мэдж. — Любые, какие считаете подходящими…
— Что ж, кроме мистера Коудри в городе есть и другие стряпчие, и я не стану скрывать, что намерена проконсультироваться у кого-то из них. Считаю, не сделать этого было бы полным пренебрежением долгом. Могу вам сказать, что не одна я, но и все в этом городе будут того же мнения, что это… это недопустимое давление…
— Моя дорогая мадам… хрр… хм-м-м, — вы можете предпринимать любые действия, какие сочтёте нужным. На это у вас есть права по закону. Но должен вам сообщить, что ваш брат сделал себя персоной нон-грата для всех моих коллег в этом районе, и вряд ли мог оставить завещание кому-то из них. Я также должен сказать…
— Возможно, Эмма Хиггинс, мы не так щепетильны в подобных вещах, — сказал Питер, но просьба к Джо стать крестным отцом была знаком уважения, и не более. Мы с Лиззи не попрошайничаем, сапог никому не лижем — ни Джо, ни тебе, понятно?
— Ох, знаю, дорогой, и прошу прощения, — ответила Полли-Эмма. — И это просто случайная фигура речи. Мне незачем критиковать других. Но, разумеется, мы с Альбертом считаем, что на воре и шапка горит, согласен? И кажется, некоторые уж слишком обидчивы…
— Все в этом городе со мной согласятся. А мнение публики, знаете ли, игнорировать не получится…
— Напрасные громкие голоса, — объявила тётя Мэдж, — Дом траура… Ещё не остыл…
— Уж если упомянуты оскорбления — помнишь, когда твой Альберт явился в Сент-Мовс вскоре после того, как Лиззи переболела пневмонией?..
Энтони, по-прежнему остававшийся единственным отстранённым зрителем, вдруг понял, чего не достает сегодняшнему собранию. Тома Харриса.
Можно всякое сказать про Тома, но по крайней мере, он сумел бы сохранить на этой встрече некое подобие порядка. Он ни за что не позволил бы вовлечь себя в спор, в гущу ссоры, как это случилось в мистером Коудри. И одно его присутствие предотвратило бы ужасную перебранку. Надо отдать ему должное, Пэт, думал Энтони, он на голову выше их всех. А она так и сидела недвижно, потупив тёмные глаза, и на шее пульсировала тонкая жилка.
Как ни странно, именно Энтони первым подал спорщикам знак прекратить. Заскучав, он встал с неудобного сидения, подошёл к окну и остановился, глядя на улицу. В его сутулой позе с засунутыми в карманы руками было нечто, выглядевшее невысказанным комментарием к недостойному спору у него за спиной. Участники ссоры смолкли один за другим, внезапно осознав происходящее и смутившись.
Мисс Вил взяла свою сумку, извлекла носовой платок и громко высморкалась.
— Ну, моё отношение вы теперь знаете. Я воспитана прямолинейной, и такой оставалась всю жизнь. И я верю в честное отношение, куда больше, чем некоторые. Что скажу вам в лицо, то скажу и у вас за спиной. И вы знаете, что я намерена делать дальше. Больше тут и добавить нечего. Ты идёшь со мной, Питер?
Тощий Питер, колеблясь, переводил взгляд с одного родича на другого.
— Да, пожалуй, — наконец сказал он.
— А ты, Полли-Эмма?
— Благодарю, дорогая. Я, пожалуй, дождусь двуколки. Альберт должен за мной заехать.
Тётя Луиза подошла к Патриции и поцеловала в лоб.
— Не тревожься, дорогая. Ни о чём не тревожься, — твёрдо сказала она.
— Не будет, если ты прекратишь, — вставил дядя Перри.
Но сестра, игнорируя его замечание, горделиво прошествовала через гостиную.
До темноты оставалась ещё пара часов, и Энтони ускользнул из дома, направившись на заброшенный старый причал, который выходил в гавань от стены набережной. Причал, утопавший в воде во время прилива, был одним из любимых мест Энтони. Он мог сидеть там, глядя, как вода просачивается сквозь трещины, одну за другой покрывая почерневшие старые доски, и воображать, что попал на необитаемый остров или заперт в подвале под Темзой, и вода поднимается.
На фоне царившей дома мрачной и унылой обстановки приятно было подчиниться воображению, и Энтони наслаждался грёзами подобно тому, как измученный жаждой человек наслаждается водой. Наконец-то Энтони мог избавиться от оков реальности, мог скинуть их, чтобы странствовать по своей воле, не думая о времени и пространстве, о голоде и жаре. Уходя всё дальше, он придумывал себе жизнь, о которой мечтал: романтичную и яркую, раскрашенную самыми разными цветами. В этой жизни не было места сомнениям, недомолвкам, алчности, разочарованиям, скрытым и сложным побуждениям и коварству, свойственному миру взрослых. Там существовало только добро и зло, и каждый мог отличить первое от второго. Добро неизменно побеждало, и даже если герой сталкивался с самыми жестокими и непреодолимыми бедами, его сердце всегда согревала надежда на то, что при желании всё можно изменить к лучшему.
Энтони хотелось переписать этот мир. Неправильно, когда смерть уготована для хороших людей, как и непреодолимая печаль, и неизлечимые болезни, и странная приглушённая ненависть, годами скрываемая под покровом привычных дел. А если уж суждено умереть, то смерть должна приходить к хорошим людям, когда они очень стары и пресыщены, когда все их дети выросли, и у них уже свои дети и внуки. И главное, за могильным пределом не должно быть горечи, позорной суеты над имуществом мертвеца и грязных оскорбительных слов.
Тем вечером начался отлив, и Энтони не удалось заняться любимой игрой. Но он надеялся найти где-нибудь неподалёку от причала своего приятеля Джека Роббинса.
Для этого времени дня гавань выглядела необычно пустой, больших кораблей стояло совсем немного. Издалека, от устья ручья в сторону пристани, шла лодка с одиноким гребцом. Над поверхностью воды, отбрасывая тёмные тени, вилась и порхала стая скворцов, они дружно, с военной точностью разворачивались и тучей взмывали в небо, а после вдруг рассыпались, как дети, отпущенные с занятий. А несколько птиц по одной или парами, вдруг, хлопая крыльями, приземлялись на крышу дома. Вот только что ни одной не было, и тут же все рассаживались, как колышки в ряд, чирикали, щебетали, вертели хвостиками. Минутой позже все вновь разлетались, как по команде, короткие крылья трепетали у Энтони над головой.
Он наблюдал, как стая птиц исчезает за серым скопищем крыш старого города, потом обернулся посмотреть, отступил ли ещё немного отлив, чтобы подойти на шаг ближе к воде.
И тут он узнал одинокого лодочника. То был Том Харрис.