В полусвете серповидной луны Энтони пробирался по пустынным улицам города. Он был рад, что шел в ином направлении, чем когда бегал за полицией. В четыре утра главные улицы, вероятно, были так же пусты и молчаливы, как и остальные, но воспоминания о них остались.

Патриция, в белой ночной сорочке и халате, спустилась по лестнице вместе с ним.

— Ты помнишь дорогу на могилу моей матери? Выше кладбища к морю ведет переулок. Там четыре дома, доктор Пенроуз живет в последнем. Ты его не пропустишь.

— Дядя Джо…Он…

— Он болен, Энтони. Я в таком ужасе, будто это моя вина. Доктор говорил, ему не следует волноваться.

Энтони поборол застенчивость в достаточной степени, чтобы дотронуться до ее руки.

— Это не твоя вина, нисколечко. Уверен, все будет в порядке. Я побегу со всех ног.

И сейчас он выполнял обещание. Он бежал вверх по холму, бесшумно ступая резиновыми подошвами и судорожно дыша. Он двигался среди теней, то скользя в темноте, то пересекая сверкающие полосы лунного света, расчертившие узкую улицу. Вскоре он достиг Вестерн-Террас, и стало легче. Он начал спускаться к Лебяжьему озеру.

В лунном свете кладбище казалось призрачным и незнакомым. За белыми могильными камнями тянулись черные плащи тени. Будто вверх по холму маршировала армия, армия захватчиков, высадившихся на берег и идущая в атаку на город.

Через каждые несколько ярдов мальчик оглядывался, не идет ли кто за ним. Один раз он остановился и перешел на другую сторону дороги. Но объект, преградивший ему путь, оказался лишь тенью уродливого боярышника.

Его утешала мысль, что на обратном пути он будет не один. Энтони подошел к дому доктора и позвонил. Спустя долгое время на его призыв ответили, и минут через десять он уже трусил рядом с высоким врачом, чье дыхание в холодную лунную ночь было хриплым и свистящим.

Они дошли до дома Прокуренного Джо, почти не разговаривая. Доктор Пенроуз казался слегка обиженным на опрометчивость человека, заболевшего в такое время. Энтони проводил его наверх, и затем мальчика выдворили из освещенной спальни. Некоторое время он слонялся на лестнице, прислушиваясь к голосам внутри, потом медленно спустился.

Фанни, красноглазая и заспанная, сидела у плиты, на которой закипали чайник и таз. Поглядев на Энтони, она спросила:

— Пришел?

Энтони кивнул.

— Ты слышала, как там дядя?

— Мисс Пэт только что спускалась. Она ничего особенно не говорит.

Энтони сел с другой стороны от плиты, и разговор прекратился. Фанни задремала.

— Что это? — вдруг спросил Энтони.

Она подскочила.

— А? Что? Что что?

— Мне показалось, что внизу кто-то разговаривает.

— А? Ах да. Это мистер Перри. Прибирает беспорядок. Он вообще не ложился.

Снова наступила тишина. Фанни протянула к теплу ноги в потрепанных туфлях, мыски которых соприкасались. Ее рот потихоньку открывался.

Энтони встал и на цыпочках вышел. Чем сидеть без дела, лучше помочь дяде Перри. Все равно невозможно уснуть, пока не уйдет доктор.

В ресторане отбрасывал на разруху свой анемичный свет единственный газовый рожок. Энтони не сразу увидел дядю, и предположил, что тот подметает пол. Но обнаружилось, что дядя отдыхает от трудов праведных, сидя за столиком в углу у окна, откуда все и началось.

Резиновые подошвы Энтони не издавали ни звука, пока он не наступил на стекло. Дядя Перри подскочил и воззрился на мальчика.

— Стоп! Черт меня подери, я думал, это призрак! Никогда не носи резиновую обувь, мальчик, это дьявольское изобретение.

Энтони заметил на столе три бутылки, две из них пустые. Дядя Перри принялся отдыхать от трудов, едва их начав.

— Простите. Я подумал, что мог бы помочь… Мне все равно не заснуть.

Перри быстро пришел в себя.

— Не уходи, не уходи. Конечно, ты не хочешь спать. Ни один любящий племянник не захочет в такой час. И я не хочу. Потому и сижу здесь, пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Доработался до изнеможения. Хочешь рому?

— Нет, спасибо, дядя Перри. Я просто подожду здесь, пока доктор уйдет.

— Ты за ним сбегал? Вот молодец. Я говорил, что ты сбегаешь, сказал: «У юного Энтони самые быстрые ноги из всех нас. Почему вы просите меня? — сказал я. — Я сегодня ни на что не годен. Я сам расклеился. Переживаю за Джо, — сказал я. — Меня одолевает тревога». Я… я воздержанный человек, Энтони, каждый тебе это скажет, но тревога за Джо одолевает. Я должен был чем-то заняться, поэтому пошел сюда и начал наводить порядок.

Энтони осознал, что неверно понял природу отношений между братьями: очевидно, их ссоры лишь прикрывали истинную привязанность. Он простил дядю Перри за то, что тот напился.

Остыв после бега, Энтони поежился.

— Здесь прохладно.

— Возьми стакан, — сказал Перри. — Пробовал когда-нибудь ром? Он согреет нутро. Давай, тут нечего бояться.

Энтони принес стакан и осторожно глотнул жидкость, которую налил Перри. Ему показалось, что он никогда не пробовал ничего более мерзкого: сладкого, липкого, обжигающего горло. Он задрожал еще сильнее, чем раньше.

— Главное — начать, — сказал Перри, откидывая назад волосы. — Имеет значение первая капля. Первая крошечная капелька. Один раз глотнув, назад уже не повернешь, нет больше невинности. Такова жизнь, малец, уж ты мне поверь. Выпьешь стакан рома или попробуешь любовь-морковь, и куда это приведет? Никто не знает, ты что-то начал и должен продолжать, одно ведет к другому. Понимаешь, о чем я? Это не вина человека, но и не заслуга, а просто следование пути. Иногда это лишь добродушие, ничего более, никаких намерений любого толка, и где ты оказываешься? Говорят, кто оседлал тигра… Но кто из нас нет? Могу я слезть? А ты можешь? Мы все едем верхом на собственных тиграх, которых выкормили ради развлечения или вырастили из котят, и… и теперь жалеем…

Ром согревал Энтони. Неожиданно разморенный, он задумчиво рассматривал гавань. На воде было два пятна света — от заходящей луны и начинающейся зари. Лунное отражение походило на серебряную фольгу — мерцающее, бесцветное, за исключением кофейного оттенка там, где лунный свет не падал прямо на поверхность воды. Рассвет мерцал на воде чистым и холодным синим щитом.

— Что это? — спросил дядя Перри, вглядываясь в темную лестницу.

— Я ничего не слышал, — после паузы ответил Энтони.

— Я думал, это доктор. Он или кто-то еще. Я думал, что это он. Но вот, опять ошибся.

Он осушил свой стакан, и прядь волос снова упала с его лба. Этот утренний час застиг Перри в каком-то странном настроении. Жизнерадостный флибустьер исчез. Даже у Перри случались моменты сомнений.

— Мне подняться и посмотреть?

Перри похлопал Энтони по плечу.

— Я знаю, что ты чувствуешь. Знаю, каково быть молодым. Вы думаете, что все знаете. Но чем старше становишься, тем лучше видишь свою ошибку. Мир — это капкан, малец, не сомневайся. И все в него попали. Все разные. Как… как деревья в лесу. Кто-то скрюченный, кто-то прямой. Кто-то здоровый, а на ком-то вырос мох. Кто-то выдержит любую бурю, а другие упадут от первого же дуновения. У кого-то хорошие плоды, у кого-то нет. И ты не знаешь. Вот что я хочу сказать: ты не угадаешь. Даже самый умный человек в мире не может знать, что там скрывается за лицом. Они думают, что могут, но нет. Это меня потрясло… Много раз потрясало. Это нервирует. Ты не знаешь, где ты. И вдруг, не успеешь и глазом моргнуть, как уже едешь верхом на чьем-то чужом тигре…

Наступило молчание. Бессвязные аллегории дяди Перри были Энтони не под силу. В глазах щипало. Он смотрел, как на востоке пробивался приглушенный свет, постепенно поднимаясь, пока не пробрался в комнату, очертив новые силуэты беспорядочно расставленных столов и стульев, выбелив кучу битой посуды, разогнав мрачный поверженный свет мерцающего газового рожка. Незаметно появилось и лицо дяди Перри, бледное, пятнистое и напряженное. Когда он наливал себе выпить, бутылочное горлышко стучало о стакан.

Доктор пробыл в доме уже долго. Он не мог уйти, они бы услышали шаги.

Занимался день. Высокие облака начали розоветь. Они отражали терракотовое пятно на опалово-синей гавани. Закружились и закричали чайки.

Внезапно позади раздались шаги. Дядя Перри опрокинул стакан. Они оба ожидали доктора, но это была тетя Мэдж.

Ее монументальное спокойствие пошатнулось.

— Очень устала, — отстраненно сказала она. — Бренди или что-нибудь…

— Ну? — спросил Перри, и его губы дрогнули.

— Ничего нового. Доктор Пенроуз делает все, что может. Говорит, положение опасное.

Перри вытер лоб.

— Бедный Джо.

— Бренди или что-нибудь, — повторила тетя Мэдж. — Я чувствую… что этого не вынесу.

Перри плеснул рома в стакан Энтони.

— Это подойдет.

Между глотками тетя Мэдж вытирала глаза.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил Перри.

Она раздраженно махнула стаканом.

— Джо прав, доктора только притворяются, что знают. Энтони… должен быть в кровати.

Перри откинулся на спинку стула.

— У меня была ужасная ночь…

— У тебя? Ты ничего не делал. Это…

— Это все ожидание. Вы все там, а я тут. Всё думал о бедном Джо и ничем не мог помочь. Не мог ничего сделать. Знаешь, Мэдж, не так-то просто глядеть, как твой брат идет ко дну вот так, всего на шестом десятке. Когда-то мы были детьми… Это напоминает о том времени… Мы выходили вместе на весельной лодке, ловили камбалу, купались в реке. Он тогда был большим, или мне так казалось. Шесть лет, знаешь ли, в детстве это большая разница… Сейчас кажется, немного… В те дни я и не представлял, что придет время, когда я буду сидеть здесь, пока Джо лежит там, наверху. Такое перетряхивает душу сильнее, чем ты думала. Чем я думал. Кровь говорит. Кровь — не водица. Ты так не думаешь, пока не доходит до проверки, в такие вот времена. Богом клянусь, Мэдж, я бы… я бы лучше…

Тетя Мэдж снова встала. Она оглядела Перри с высоты своего роста, далекая, как заснеженный пик, ледяная, безразличная и загадочная.

— А как, по-твоему, я себя чувствую? Я сама. Муж. Одиноко. Нужно продолжать. Не сидеть здесь. Кто-то должен делать. Действовать. Не сидеть над стаканом. Где бы мы были, если бы все сидели над стаканом? Где бы мы были, если бы я ничего не делала всю эту ночь? Энтони…

Сонный мальчик поднялся и встал рядом с ней.

— Хорошо.

— Пусть останется здесь, — сварливо буркнул Перри. — Он составляет мне компанию. Если уйдете, у меня не будет компании. Уже слишком поздно ложиться спать, мы можем посидеть здесь. Я разожгу огонь. Велю Фанни разжечь огонь, и мы посидим здесь… Это поможет развеяться. Когда рассветет, продолжим убирать беспорядок. Кто-то должен его убрать… Если мальчик пойдет спать сейчас, то проспит до полудня. Он может нам понадобиться раньше. Ты же не хочешь ложиться, да, малец?

— Нет, если могу помочь.

— Вот молодец. Мы останемся здесь, Мэдж, если не возражаешь. Будем с нетерпением ждать новостей…

— Энтони, — повторила тетя Мэдж, когда мальчик собрался сесть.

Он снова выпрямился.

— Уже довольно светло, — сказала она. — Ты можешь прибраться, Перри. Но…

Сверху донесся голос. Ее звала Патриция.

— Тетя Мэдж! Тетя Мэдж!

Тетя Мэдж покинула их со всей своей слоновой поспешностью. Энтони ощутил зловещий холод, наблюдая, как она карабкается вверх по лестнице. Голос Патриции прозвучал необычно и выдал всё с головой. Несмотря на своё упорство, на этот раз Джо Вил столкнулся с противником, которого ему не одолеть. В ресторане царила разруха, и запоздалые ночные тени ползли прочь под натиском первых солнечных лучей, а племянник владельца заведения уже всё знал, словно до его ушей донёсся звон погребальных колоколов. Энтони всё понял, и ему стало страшно.

За спиной мальчика раздался стеклянный перезвон: дядя Перри снова плеснул рома в свой стакан.