После этого недостойного состязания пение продолжалось ещё несколько мгновений. Сначала посетители прекратили есть. Затем умолк Перри. Вслед за ним прекратил играть хромой аккордеонист, и внимание всех присутствующих сосредоточилось на сцепившейся посреди зала паре.

Неду Поулину никогда в жизни не наносили такого оскорбления, каким стала эта пощёчина. Он с куда меньшей злостью принял бы удар кулаком.

На несколько минут он впал в безумную ярость, и со всей силы тянул противника через стол, пока Харрис не сумел вырваться. Потом, когда Патриция отступила к стене, опять достал полузадушенного Харриса и нанёс ему такой удар, что адвокат отлетел назад, к столику, где сидели два немца, и шлёпнулся на колени боцману Тодту. У пьяного шведа всё это вызвало приступ дикого хохота.

Тодт выругался, вытащил недоеденною свинину из-под твидового локтя и поставил Харриса на ноги. В глазах адвоката появилось выражение, какого Пэт прежде не видела. Он снял сюртук, швырнул его на пол, и рьяно двинулся к Поулину.

Возможно, если бы в тот момент Перри вышел вперёд и уверенно встал между спорщиками, их столкновение на этом бы и закончилось, или они хотя бы перенесли его в более подходящее место за пределами ресторана. Но Перри привык всегда избегать проблем на свою голову и предпочёл не вмешиваться в чужую драку. А Патриция, которой следовало мчаться наверх, к отцу, вдруг обнаружила, что не может сдвинуться с места. Как ведьма, баловавшаяся с запретными зельями, теперь она была не в силах справиться с призраком, которого вызвала.

Следующим пострадал столик на шестерых по центру эркера, на этот раз отступал Поулин, а Том нападал. Они наткнулись на стол, и девушка, сидевшая на дальнем его конце, пронзительно закричала, её едва не вытолкнули в окно. Мужчины за этим столиком были совсем юнцами. Один из них взял Поулина за плечо, но тот лишь стряхнул руку и отмахнулся. Стол съехал назад, и рыжий шотландец неожиданно для себя оказался в окружении незнакомых людей, пытавшихся спихнуть его со стула. Он вскочил на ноги, завопил и принялся отталкивать их.

Но тут же на него перестали давить, поскольку сменился характер драки. Противники сцепились и отлетели назад, на свой столик. На лестнице появился официант Дэвид, уставился на них, разинув рот, и убежал.

Казалось, сейчас ни один из двух противников не имел преимущества. Оба были слишком разъярены, чтобы вспомнить хоть какие-то правила бокса, которым учились. Недостаток твёрдости в руках Том Харрис, как мог, компенсировал стойкостью и напором. Его воротник оторвался, и форма открывшейся шеи каким-то образом указывала на то, что с ним, несмотря на всю его респектабельность, непросто справиться.

У Неда Поулина начала кровоточить рассечённая бровь, и, чтобы очистить глаз, он попробовал отстраниться. Но Том держался и в следующем раунде сумел нанести в тот же глаз ещё два удара. Потом Поулин пнул Тома, заставив его зашататься. Том снова повалился на Тодта, и стул, который Прокуренному Джо следовало выбросить месяцев девять назад, сломался под немцем и рухнул.

На этот раз загоготал от радости не только пьяный швед, но все его одурманенные спиртным товарищи.

Тодт выругался и, развернувшись, с силой пнул Тома в спину. Поднявшись на ноги, он уже собирался пнуть ещё раз, но тут по залу пролетела брошенная кем-то бутылка и раскололась о стену прямо над его головой. Тодта осыпало градом из пива и осколков стекла.

Внимание боцмана переключилось с Харриса, он встал и принялся высматривать, откуда прилетела бутылка. А в это время рыжий шотландец, которого раздражали свалившиеся на него юнцы, ударил одного из безобидных мальчишек в ухо, при этом опрокинув собственный стол.

Официант Дэвид взбежал наверх, чтобы вызвать Джо, и тот, пошатываясь, с трясущимися руками поднялся со своего места, запер кассу, дал мальчику ключ и велел присмотреть за дверью, а Энтони приказал бежать за полицией. Потом Джо взял разделочный нож и, при поддержке Дэвида, проследовал к полю битвы.

Но ещё не дойдя до лестничной площадки, они столкнулись с потоком посетителей ресторана, рвущихся к выходу. Сердито размахивая разделочным ножом, Джо направил их через кухню, а сам двинулся вниз по лестнице. На середине пути он остановился.

Это было хуже, чем переполох, случившийся полгода назад. Остановить такое явно не в его власти. И одного разделочного ножа точно мало. Сейчас сцепились не двое, а человек восемнадцать-двадцать. В бедламе, среди опрокинутых столов и битой посуды, мужчины дрались отчаянно, как за жизнь, как будто смертельная вражда наполняла ненавистью их души.

Там были четыре шведа, пятеро финнов, два немца, два моряка-корнуольца, рыжий шотландец с «Эйр» и оба юных приказчика, которые никогда прежде не приходили в ресторан Прокуренного Джо и никогда больше не придут, помощник капитана и стряпчий из Корнуолла, а также трое или четверо случайно попавших под руку посетителей. Одноногий аккордеонист отступил в самый безопасный угол зала, а Перри Вил стоял у камина, выкрикивал ужасные проклятия и угрозы и ел кусок пирога.

Даже теперь всё могло закончиться так же внезапно, как и началось. Пока горел свет, рассудок ещё присутствовал. Возможно, настал бы момент, когда первый всплеск неистовства сам собой стихнет, и большинство дерущихся будут рады перевести дух.

К несчастью, в этот момент три помощника капитана с парусника услышали шум и поспешили из верхнего зала по лестнице вниз. Джо с радостью и признательностью приветствовал их прибытие, махнул разделочным ножом в сторону барахтающихся фигур и что-то выкрикнул дрожащим голосом. Высокий молодой финн, услышавший этот крик, поднял взгляд и увидел помощников капитана. Он помнил ощущения от ударов их кулаков, и потому, пока они сбегали по лестнице, добрался до вентилей и выключил все три вентиля газовой люстры.

Зал погрузился в полную темноту.

Патриция вдруг обнаружила, что лишилась зрения. Она пыталась кричать, но сдавленный звук остался в глубине её горла. Она всматривалась в темноту, но не могла разглядеть даже контуров, лишь уголком глаза различала ставшее ярче мерцание огоньков кораблей в гавани. Но перед ней была лишь чернота. И только слух подсказывал девушке, что тьма отнюдь не положила конец последней сцене, которую она видела, а скрытность, напротив, добавила ожесточения. Вокруг неё то усиливались, то затухали возня и хрипы мужчин, выкрики и угрозы, звон бьющейся посуды и треск ломаемой мебели. Патриция не могла прижаться ближе к стене, не могла глубже укрыться в углу. Совсем рядом с ней кто-то с силой врезался в стену, потом у её ног упал стул, прокатилась бутылка.

Внезапно перед ней появился мужчина, коснулся руки, дотронулся до плеча. Она судорожно вздохнула.

— Это ты, Пэт? — спросил голос. Это был Том.

— Да, — отозвалась она, чувствуя, что слабеет.

— Отсюда есть какой-нибудь другой выход, не через лестницу?

Её облегчение сменилось гневом и раздражением. Он начал всё это, и он ведёт себя так, словно ничего не случилось.

— Есть? — переспросил он негромко, но резко.

— Нед! — позвала она. — Нед! Он здесь, он рядом со мной.

— Пока что он тебе не ответит, — мрачно произнёс Харрис. — Что если выпрыгнуть из окна?

Она не знала, что ответить. Кто-то, как ей показалось, один из приказчиков, вдруг испуганно завопил пронзительным голосом:

— Свет! Здесь кто-то мёртвый! Несите свет!

Теперь в зале можно было различить контуры, и у тьмы появились оттенки — с лестницы и из верхнего зала проникал тусклый свет.

— Ты просто дурочка, — сказал Том. — И что толку тебе сейчас проявлять дурной нрав?

Никогда прежде он не говорил с ней таким тоном. Это пробудило в ней отчаянное желание воспротивиться.

— Это так на тебя похоже — бежать, хотя всё случилось из-за тебя, — сказала она.

Он открыл окно, выглянул и опять обернулся к ней.

— Тут полно ножей, — сказал он. — У тебя такой же шанс получить удар, как и у меня. Ну, идём.

— А где Нед? — спросила она.

— Под столом. В относительной безопасности, но ударился головой.

Харрис взял её за руку.

Она вырвалась.

— Оставь меня.

Не имея времени для вежливости, он схватил Пэт за локоть и потащил к окну.

— Спрыгнешь сама или придётся тебя столкнуть?

— Отпусти! Нед! Нед! — закричала она.

В комнате позади неё кто-то чиркнул спичкой, и огонёк тут же был сбит.

— Принесите свет! — кричал голос. — Принесите свет!

Патриция обнаружила, что уже сидит на подоконнике. Страх заставил вцепиться в него. Том подошёл сзади и, прежде чем она успела сказать что-нибудь, оба свалились вниз.

Всё случилось так быстро, что встреча с землёй получилась более травматичной, чем если бы они спрыгнули. Пэт ушибла руку на жёстких булыжниках и подвернула лодыжку.

Она села, и первым её впечатлением после полного людей зала стали тишина, покой и прохлада огромного открытого пространства, где даже негромкий звук, казалось, разносится эхом на тысячу миль. До ушей Пэт донёсся шёпот воды, напоминая о подступившем приливе.

Том уже встал и нагнулся, помогая ей подняться на ноги.

— Я не могу встать, — сказала она, — подвернула ногу.

Только второе из этих двух утверждений было правдиво.

— Мне жаль, — сказал он. — Если обнимешь меня за шею, я тебя подниму.

— Оставь меня. Я и сама сумею вернуться в дом.

— Сейчас не стоит. В любую минуту там будет полиция.

— И всё равно я хочу вернуться. Я буду нужна отцу.

Том нагнулся и с большим трудом поднял её — поднять женщину с земли непростая задача, если она этому нисколько не помогает.

Однако нести ее было довольно легко.

— Куда ты? — спросила она. — Я же сказала, я нужна папе! Он болен! Ему понадобится моя помощь!

— Я знаю. — Он дошёл до угла и начал спускаться по каменным ступеням к воде. Патриция не сопротивлялась, боясь, что они оба упадут. Она понятия не имела, куда направился Том. Собрался посадить ее в лодку и спорить посреди гавани?

Внизу она обнаружила, что вода стоит не так близко, как ей казалось, и оставалось место, где можно пройти вдоль стены среди обломков, нанесённых утренним приливом, что Том и сделал.

— Не знаю, что ты собираешься делать, — сказала она, понимая, что не получается достойно возмутиться.

Он не ответил. Пэт в темноте смотрела на его профиль. Волосы падали ему на лоб, совсем как у дяди Перри.

— Папа серьёзно болен, — продолжала она. — Если ему станет хуже, ты будешь виноват. Сегодня он в первый раз встал с постели. Не думала, Том, что ты устроишь такое.

— Пора всем нам пересмотреть свои мысли и начать заново, — ответил он.

Примерно в ста ярдах от места, где они сошли вниз, маячило впереди что-то тёмное и высокое — большой лодочный ангар, принадлежавший корнуольскому королевскому яхт-клубу, в котором состоял Харрис. Дойдя до него, он несколько раз споткнулся о водоросли и валявшиеся вокруг камни, обогнул здание и нашёл маленькую дверь.

— Можешь постоять минутку?

Он поставил Патрицию на ноги, но продолжал обвивать рукой её талию, пока искал ключи. Потом отпер дверь и внёс её внутрь.

Они наткнулись на лодку, и он опустил Патрицию на какое-то сиденье возле стены, а сам зажёг стоявшую у двери масляную лампу, потом закрыл дверь, и по ангару постепенно растёкся свет.

Патриция увидела, что сидит на старом диване, который, видимо, начал свои дни в клубной комнате, а заканчивал здесь. Ангар был набит всевозможными принадлежностями — с потолка свисали вёсла, на гвоздях висели уключины, на полках стояли банки с краской и лежали рыболовные снасти. Имелась там и лодка, но маленькая и только одна, поскольку мореходный сезон ещё не закончился.

Держа в руках лампу, Том приблизился к Патриции. Один рукав его рубахи был оторван, жилет лишился всех пуговиц кроме одной, на лбу запеклась кровь, на левой щеке чернел огромный синяк.

— Утром пойду в полицию, сделаю заявление, — сказал он, — но тебя, Пэт, это не касается. Я больше не потащу тебя в суд. Мы можем побыть здесь часок, потом я отведу тебя домой.

Патриция опять смотрела на него с любопытством, пытаясь понять произошедшие за этот вечер перемены.

— Мне плевать на суд, — сказала она. — Нечестно держать меня здесь, когда я нужна отцу.

— У него есть жена. А ты ничем не поможешь, только попадёшься полиции.

Она молчала, не пытаясь скрыть возмущение.

— Болит лодыжка?

— Да, — сказала она.

— Тут где-то есть кран. Возможно, стоит промыть.

Она не ответила. С минуту Том сидел молча, потом встал, взял ведро и пошёл к двустворчатой двери в поисках крана.

Патриция осторожно наблюдала за ним, и, когда он оказался на максимальном расстоянии, вскочила и бросилась к маленькой двери.

Двери она достигла раньше, чем он услышал. И ушла бы, если бы дверь не заело. Патриция остервенело дёргала, но где-то была невидимая глазу защёлка. Пальцам удалось нащупать засов, дверь открылась, и Пэт вышла, но на самом пороге свободы руки Харриса обхватили её за талию и втянули обратно, как она ни сопротивлялась.

Патриция не была злонравной, но характер у неё был горячий, а события этого вечера потрепали ей нервы. В руках Харриса она вдруг стала сама не своей от гнева и разочарования. Она изворачивалась, била его по лицу, пинала остроносыми туфлями. И совершенно напрасно. Ей удалось бы разоружить его и взять ситуацию под контроль, прояви она слабость. Но яростное сопротивление снова пробудило в нём дьявола.

Прижав её руки к бокам, Том стал её целовать. Удары ног Пэт лишь добавляли аромат горечи к сладкому вкусу губ.

Она извивалась ужом и едва не вырвалась, но Том рассмеялся, и приложил всю силу, чтобы её удержать. Она пыталась его кусать, и он уворачивался от её открытого рта и целовал, стоило ей сомкнуть губы.

— Ты животное! Зверь!

— Восстановление прав… — сказал он. — Закон на моей стороне.

Патриция пыталась кричать, но он каждый раз сжимал её, сбивая дыхание, и скоро она поняла, что сражается в уже проигранной битве. Внезапно она сделалась слабой, беспомощной. Но трюк был разыгран поздно, и слабость он теперь принимал за согласие.

Она возмутилась и снова начала сопротивляться, но теперь гораздо слабее, её силы почти иссякли.

Так вышло, что вечер, который Патриция начала с флирта с Недом Поулином, закончился для неё в компании мужа. Будь в Харрисе больше от зверя, случившееся могло зайти куда дальше. Впервые в жизни Патриция испугалась по-настоящему, поскольку не знала, чего от него ожидать. Любовь, изменившись, способна стать сплавом ненависти и желания, и это чувство настигло Харриса.

Переродившись не полностью, любовь может причинить боль, но не способна сознательно уничтожить. Именно это остановило Тома, а также принципы, лежащие в основе цивилизованных отношений между мужчиной и женщиной.

Однако прежде Патриции в полной мере пришлось расплатиться с ним за обман и сопротивление.

Он вдруг отвернулся, оставил её на старой кушетке, всю в синяках, неспособную говорить, задыхающуюся. Патриция не испытывала таких потрясений с трехлетнего возраста.