Занозой, причем долгие годы, мешало что-то еще, что Стив пытался вспомнить и потом забывал.

  Полковник Шредер же - сам прошлое, ископаемое. Его Мендер не боялся. Правда теперь полковник осмелел и уверенно держал в руках оружие. Этот парень быстро понял как легко и безопасно подмять под себя мадеров. И тогда Стив Мендер решился на последнюю приманку. Он должен посу­лить Шредеру что-нибудь большее, чем власть. Мендер так давно таскал внутри себя эту тайну, что она буквально вросла в каждую его клетку: Мендер посулит Шредеру бессмертие.

  Человечество покорно сносит мысль, что все смертны. И оно на куски разорвет любого, кто ока­жется способен обмануть старуху с косой. Ибо на­сколько люди снисходительны сами к себе, на­столько же они не терпимы к тем, кому богом, при­родой или случаем даровано большее.

  Бессмертие - сказка для дураков. А Шредер, как оказалось на поверку, как раз глуп и наивен.

Глава 11. Колония под асфальтом

  Был вечерний час. Жизнь на улицах подземного городка бурлила. Светились окна ночных баров, устроенных из картонных коробок. Уличная тор­говка горячими сосисками оглашала улочку при­зывными криками:

-   Кому с пылу, с жару? Кому горяченького?..

  Стайки молоденьких девушек, не очень умытых, одетых в потрепанные джинсы, на которых, казалось, площадь дырок превышала площадь остав­шейся ткани, бросали торговке мелочь и тут же впи­вались зубками в сочные сосиски.

  На каждом углу, прямо на мостовой, сидели му­зыканты, исполнявшие кто блюз, кто рок-н-рол. То там, то тут раздавался звон гитарных струн и тоск­ливое завывание губной гармошки. Время от вре­мени проходили панки, каждый из которых имел агрессивный вид и чудовищный гребень волос са­мой невообразимой формы и расцветки. Носы, уши и губы их были сплошь утыканы маленькими серебряными колечками.

  Кожаные куртки щетинились острыми стальны­ми шипами. Панки презрительно фыркали в сторо­ну расположившихся на земле хиппи, одетых в яркие, сшитые из разноцветных лоскутков, жилет­ки и с перевязанными кожаными ремешками во­лосами.

  Те были заняты своим делом. Кто-то курил хэш, а кто-то плел новый браслет себе на руку, или нани­зывал разноцветные бусинки на тонкую леску.

  Городок, кое-как сляпанный из фанерных листов и коробок, лениво раздумывал, как прожить сего­дняшний день, не думая о завтра. Искусственный свет, тускловатый и мерцающий, все 24 часа был в распоряжении жителей.

  Тут не было ни отмеренных часов работы, ни традиций, ни ритуалов. Каждый обитатель сущест­вовал сам по себе и именно в данный час, в данную минуту, не загадывая надолго вперед. Ведь чтобы о тебе помнили потомки, вовсе не обязательно долго и трудно раздумывать о вечности, которой все рав­но никогда не постигнешь.

  Достаточно наскоро перекусить, иметь прияте­лей, друга или подругу, с которыми можно обниматься, отгородившись от улицы старой картонной коробкой.

  Эта была ни с чем не связанная и ничем не обре­мененная жизнь.

  Моррисон, худощавый волосатый парень в круг­лых очках, за которыми прятались умные проница­тельные глаза, был главный и неоспоримый автори­тет во всей округе. Он сидел на пороге своей хиба­pы и потягивал пиво, щурясь на проплывающую мимо толпу.

  Рядом, калачиком свернувшись у его ног, дрема­ла Кристина. При рождении его подружка получи­ла другое имя, но Моррисону нравилось именно это прозвище.

  Ее любили все жители подземного городка. Од­ним из доказательств этого служило хотя бы то, что сегодня днем друзья утащили специально для нее из кафе наверху целую упаковку шоколада.

  Моррисон ласково усмехнулся, рассматривая перепачканное липкой коричневой массой личико своей подружки.

-   Морри! - Кристина неожиданно подняла всклокоченную голову. - Что будем делать?

  Парень осторожно освободился из объятий де­вушки.

-   Сегодня придумай что-нибудь сама! У меня есть кое-какое дело.

-   Что, опять к мадерам? - испуганно посмот­рела на него Кристина.

-   Нет! - соврал Моррисон: в селище мадеров шла грандиозная попойка, а в таких случаях прос­то надо было быть начеку. Мадеры и хипперы жили в состоянии постоянной войны. Время от времени из одного лагеря в другой являлись перебежчики.

  В принципе мадеры были такими же хипперами, но только имели крутой и неуравновешенный нрав. И если порядок в поселке хипперов Моррисону удавалось поддерживать с помощью своих друзей и единомышленников, то с мадерами было спра­виться невозможно.

  И туда потихоньку просачивалась вся мразь. Мaдepы пили без просыху, жрали лед, кололи героин, постоянно устраивали драки, стрельбу и поножовщину.

  Оттуда выползали те, кому осточертела подоб­ная жизнь и у кого хватало мозгов и силы выбрать­ся из пропасти.

  Так же как и хипперы, мадеры голодали. Но если первые совершали вылазки за съестным на поверх­ность, то вторые предпочитали воровать еду у них.

  Тогда хипперы бросали свои картонные домики и, вооружившись кто чем, шли на лагерь мадеров.

  Но различия между ними были не только в этом. Хипперы вели оседлый образ жизни, обзаводились семьями, рожали детей, были привязаны к своим хижинам.

  Мaдepы же наоборот, были неугомонные и не­усидчивые. Постоянно носились на своих жутких черных мотоциклах, оглушая своды подземелий ре­вом мощных моторов. Они никогда не сидели на месте, временами на месяцы исчезая в бесчислен­ных подземных лабиринтах, а когда возвращались, приносили с собой диковинные штуки, невиданных мутантов-животных и новые болезни.

  Моррисон никак не мог забыть страшную эпиде­мию, когда зараза перекинулась и на их городок. У болезни не было внешних признаков. Просто че­ловек замыкался в себе, скучнел, надолго задумы­ваясь. А потом его находили мертвым: больной просто совершал самоубийство. И не было спасения от этой заразы. Лишь немногие уцелели из тех, кто не убежал из города, кто не прятался в нижних уровнях и подземных гротах.

  Моррисон и сейчас вздрагивал при воспомина­нии о болезни. Он поддался таинственному вирусу одним из последних, стараясь по возможности, хотя бы для сна, сгонять уцелевших в одно место. Долгими часами, шатаясь, с красными воспаленны­ми глазами, бродил среди спящих, сторожа их. Но к утру один, а то и двое исчезали, чтобы умереть.

  Вирус смерти, как окрестили хипперы болезнь, бесчинствовал всего неделю. Моррисон заразился на исходе седьмого дня.

  Вначале его давило смутное беспокойство, слов­но забыл он о чем-то очень важном, потом стало жаль себя, своих родителей. Моррисон с брезгливостью смотрел на ущербные лица вокруг, на гряз­ное тряпье. Кислый запах капусты, смешанный с запахами неопрятного человеческого жилья, бил в ноздри.

  Особенно отвратительны были люди. Ему хотелось чего-то необыкновенного, чего в природе не бывает.

  Моррисон отступил из собравшегося у костра круга - резиновая шина нещадно чадила. Напе­вающие древнюю песенку пьяные голоса будто пилой пилили натянутые нервы. Моррисон шел не оглядываясь, пока не свалился.

  И тут он понял, что выход из этого тупика был совсем рядом, стоило только щелкнуть кнопкой ножа с выкидным лезвием. Немного боли - и впе­реди засияет свет.

  Моррисон размахнулся и вонзил лезвие себе в живот. И перед ним возникло чудо: в сияющем ореоле к нему склонилось юное девичье лицо. Разметавшиеся кудри словно живые, трепетали на ветру. Вишневые губы шептали что-то неразборчи­вое, как шелест лесного ручья.

  Но слушать слова не было нужды. Так на грани смерти, в жизнь Моррисона и вошла Кристина. Ничего чудесного, а тем более сверхъестественного в дочери старого мадера, не было.

  Девушка была хитра и бесстыжа даже в понятии хипперов. Ее руку не раз ловили в чужом драном кармане и даже время от времени били за это. Но всегда прощали за незлобливость и веселый нрав.

  Даже в самые черные минуты беспросветной тоски присутствие этой жизнерадостной девушки свежим сквозняком приносило желание свободы и жизни.

  Вот и сейчас, забыв о мимолетном беспокойстве, Кристина беспечно грызла шоколадку, откусывая огромные куски.

Глава 12. Крах

  Когда Шредер пришел в себя, он с трудом вспо­мнил свое имя. Волосы слиплись от запекшейся крови. Ссадины горели на лице.

  Полковник кое-как продрал глаза.

-   Ну, пришли в себя, мистер Шредер? - Стив Мендер был в длиннополом халате и покуривал тонкую сигаретку.

  Толстые ковры скрадывали звуки, лишь тихонь­ко наигрывала скрипка где-то вдали.

-   Решили меня надуть? - Стив стряхнул пепел прямо под ноги. - Напрасно.

  Несмотря на роскошь обстановки и кажущийся простор угадывалось: апартаменты находятся глу­боко под землей.

  Стены, украшенные картинами в тяжелых рамах, отливали легким металлическим блеском. Шредер треснул кулаком прямо перед собой и услышал глухой звон: пол тоже был из металла.

-   Крыса в бункере! - ухмыльнулся про себя полковник.

  Светильники, стилизованные под старину, на­полняли пространство холодным светом. Шредеру до безумия захотелось вырваться из этого подзе­мелья. Захотелось в шумные толпы, к обычным лю­дям, которые в свое время были для него лишь игрушками.

  Он подозревал, что кругом, на многие километ­ры, тянутся подземные коридоры, что далеко в глубь уходят стальные ниши и гроты. А он один на один с маньяком-правителем.

  Шредер привык не оглядываться назад, не пере­считывать оставшихся друзей, не обращать внима­ния на своих врагов. Но теперь собачья тоска терзала его черную душу железными когтями. Су­дорога передернула тело полковника и он скрючил­ся - его тошнило. Однако испачкать чужие ковры было для него ниже собственного достоинства. Поэтому Шредер стиснул зубы и сдержался.

  Мысленно он рисовал себе лица тех, с кем бы ему хотелось встретиться и поговорить. Эти мысли бы­ли непривычными для него. Они пришли откуда-то из далекой, давно забытой юности. Думать о про­шлом было куда приятнее, чем чувствовать себя в лапах мистера Мендера.

-   Кто вы такой? - наконец выдавил из себя Шредер.

  Стив Mендep поиграл сигаретой, рисуя на под­локотнике кресла какие-то фигуры; на ворсистой ткани оставался черный след, вокруг разливался запах горелой шерсти.

  Мендер раздумывал: стоит ли хоть кому-то в мире знать, кто такой тот улыбающийся на кален­даре и плакатах мистер Стив Мендер.

-   Я - последний из бессмертных! - начал Стив, вдавливая окурок в пушистый ворс ковра.­ - Нас - десять. Вы правы, что отказались от власти, которую предлагал вам я. Скажу даже больше, вы были правы и в том, что примкнули к мадерам. Ведь все это - хлам. Виноват в этом только я, потому что не сказал вам самого главного. Сейчас я открою вам свой последний козырь. Я предлагаю вам веч­ную жизнь! - и Мендер театрально указал рукой куда-то в потолок.

  Шредер вытянул трубочкой губы: предложение было фантастическим, но чем черт не шутит... Представить себе только десятилетия, столетия, тысячелетия жизни!

  Мендер ждал, методично прожигая кресло сига­ретами. Сейчас он вспоминал то, о чем старался не думать долгие годы.

  Да, действительно их было десять добровольцев, клюнувших на сенсацию. Открытие полусумасшед­шего генетика, лохматого ученого - Бакстера. Ве­селое было время, тогда любой сумасшедший мог прослыть гением лишь потому, что не был похож на остальных, жирных и самодовольных предста­вителей человечества.

  Так вот, опыт этого шизофреника по регенерации клеток неожиданно удался. Подозревали, что это было неожиданно и для него самого. Психа тогда публично осмеяли, а их, десятерых подопытных кроликов, быстренько рассовали по всему миру, придумав им других родителей и другую биогра­фию. И оставили под ненавязчивым надзором.

  Генетик молчал о формуле синтеза как скала, хотя, вероятнее всего, он придумал отговорку для человечества, что находится в полубеспамятном состоянии, - когда не вспомнишь и собственного имени.

  Мендер и не заметил, что постепенно стал гово­рить вслух. Что-то, возможно, проникновенность в его голосе, встряхнуло Шредера.

  Неожиданно ему стало жаль старого усталого монстра, который, забившись в пещеру, не может даже по своему желанию сдохнуть.

  Мысли эти были сумбурные, но Шредер с удивле­нием поймал себя на том, что все чаще и чаще стал поддаваться эмоциям.

-   А сколько я буду жить? - почти клюнул он.

  Мендер попытался вспомнить. В его памяти про­ходили годы и годы, люди, события, отразившиеся в мировой истории и события, о которых знал лишь он сам.

  С трудом напрягая память, он даже вспомнил, что до того как стал носить имя Стива Мендера, у него были дети.

  Это было ужасно, ведь он даже не мог попытать­ся найти их, потому что не посмел бы объяснить своему стареющему отпрыску, почему тот дряхлеет быстрее своего родителя.

  И Мендер колесил по всему свету до тех пор, по­ка свет существовал.

-   Долго... - эхом отозвался на вопрос Шредера старик. - Но сначала - убей Моррисона!

-   Ну, а этот Моррисон, он тоже бессмертный?

-   Моррисон? Нет! Еще со студенческих лет он был трусом и хлюпиком. Когда газеты затрубили о смелых, его-то и в городе не было. Торчал на ферме у своих родителей.

  Шредер, потирая руками вспухший затылок, несмотря на невыносимую головную боль, попы­тался соображать.

-   Эй, послушайте, мистер! - до Шредера до­шло. - Так вы, если все эта лапша насчет бессмер­тия - правда, посылаете меня убивать человека, который умер неизвестно сколько лет назад?

  Мендер потянул ртом воздух. Только тут он при­помнил странную заметку в старом журнале.

  Какой-то примитивный мыслитель разглаголь­ствовал о памяти человека и ее свойствах. Да, жи­вучесть клеток, их способность делиться на вос­производить себе подобные, все это дало человеку возможность жить вечно. Но невозможно вечно лю­бить, вечно страдать, вечно стремиться куда-то.

  Все эти понятия - эмоции человеческой души. И они существуют лишь потому что мимолетны и, сменяя друг друга, от доверчивой детской восхи­щенности до унылого ожидания смерти в старости, подготавливают человека к тому, чтобы он не боял­ся смерти, после которой - ничто. Небытие.