—      Нет,— ответил Сан.— Просто второй враг охладит его желание стать человеком или бодхисатвой, слугой Будды. Вместо этого он может стать шутом. Но ясность, за которую он так дорого заплатил, уже никогда не сменится прежней тьмой и страхом. До конца своих дней он будет ясно все видеть, но никогда ничему не сможет научиться или к чему-нибудь стремиться.

—      Значит, он останется здесь...— тихо произнес Дон, а потом спросил: — Что же делать, чтобы избежать поражения?

—      То же самое, что и со страхом,— ответил Сан.— Ты должен сопротивляться ясности, ис­пользуя ее лишь для того, чтобы видеть все вокруг. Видеть ясно, как Будда. Ты обязан терпеливо вы­жидать и тщательно все взвешивать прежде, чем сделать очередной шаг. А главное понять, что твоя ясность — близка к заблуждению, что никакая это не ясность, а шорох на глазах! Только осознав это, ты одолеешь своего второго врага и достигнешь такого состояния, когда уже никто и ничто не при­чинит тебе вреда. Это будет уже сила. В этот мо­мент ты поймешь, что сила волшебного кристалла Будды, которой так долго все добивались, принадлежит, наконец, тебе. Ты сможешь делать с ней все, что захочешь — кристалл в твоей власти, твое желание — закон, ты видишь и понимаешь все, что тебя окружает. И тут ты встречаешь своего треть­его врага — силу. Сила Будды, исходящая из крис­талла — самый могущественный из четырех вра­гов. Самое простое, что можно теперь сделать — это сдаться. В конце концов, такой человек — уже не просто человек, он — бодхисатва, он — госпо­дин и хозяин. Он — властелин.

На этой стадии человек не замечает, как к нему подступает третий враг. И вдруг, сам того не по­нимая, проигрывает битву. Третий враг превра­щает его в жестокого и своевольного человека.

—     Он что, теряет силу? Силу кристалла? — спросил Дон.

—     Нет. Он никогда уже не потеряет силу, силу кристалла. И ясность.

—    Чем же, в таком случае, он отличается от божества? — спросил Раф.

—    Человек, побежденный силой Будды, до са­мой смерти не узнает, как обращаться с кристал­лом. Сила кристалла — лишь бремя в его судьбе. Такой человек не имеет власти над собой и не знает, когда и как пользоваться своей силой и силой крис­талла.

—    И что же, Сан, поражение от этих врагов окончательное? — спросил Лео.

—     Конечно. Стоит одному из них пересилить человека — и он уже ничего не может сделать.

—     А бывает так, что побежденный силой крис­талла, поймет свою ошибку и исправит ее? — не унимался Лео.

—    Нет, если он однажды сдался, с ним покон­чено,— отвечал старик.

—    А если сила Будды лишь временно ослепит его, а затем он ее отвергнет? — тихо спросил Дон.

—     Значит, битва еще продолжается, и он по- прежнему пытается стать человеком. Ты побежден только в том случае, когда отказываешься от вся­ких усилий и от самого себя.

—    А если человек поддается страху надолго, на годы, но в конце концов, возьмет себя в руки и все- таки одолеет его? — спросил Микки.

—     Нет, так не бывает. Если он поддался страху, то никогда не одолеет его, потому что начнет боять­ся учения Будды и его избегать. Но если, охвачен­ный страхом, он год за годом делает попытки учить­ся, то со временем он, возможно, и победит, так как фактически никогда не сдавался!

—     Как же победить третьего врага, Сан? — спросил Раф.

—     Человек должен восстать на него, понять, что сила животворящего кристалла, которую он, яко­бы, покорил себе, на самом деле ему не принадле­жит. Он не должен расслабляться, осторожно и добросовестно относясь к тому, чему научился. Если он поймет, что ясность и сила при отсутствии самоконтроля хуже, чем заблуждение, все снова будет в его руках. Он узнает, как и когда снова применить дарованную ему Буддой силу животво­рящего кристалла, и таким образом, победит своего третьего врага. К этому времени человек прибли­зится к концу учения и совершенно неожиданно встретится с последним своим врагом — ста­ростью. Это самый жестокий из врагов, победить которого невозможно, но можно отогнать.

И вот наступит пора, когда человек избавился от страха, преодолел ясность, подчинил силу крис­талла, но его одолевает неотступное желание — отдохнуть. Если он поддастся этому желанию лечь и забыться, то усталость убаюкает его, то он про­играет последнюю схватку — четвертый враг его повергнет.

Желание отдохнуть пересилит всю ясность, все могущество, все знание.

Но если человек сумеет преодолеть усталость и пройдет свой путь до конца — тогда станет чело­веком, животворящим, хотя бы на то краткое мгно­вение, когда ему удается отогнать последнего, не­победимого врага. Этого мгновения ясности, силы и знания достаточно,— вздохнул Сан.

И вдруг он то ли упал, то ли споткнулся в своем диковинном наряде, но в тот же миг, оказался в са­мой середине костра. Мгновенно занялось его импровизированное облачение лесного духа, и он завертелся и запрыгал с таким неистовством, слов­но в нем действительно бушевала атомная энергия и сила животворящего кристалла Великого Будды. Сиплым голосом он вскрикивал:

— В ту пору, когда взрываются атомные бомбы,

и все вокруг покрывается

смертоносным радиоактивным пеплом,

и волны радиации текут во все стороны

и пожирают людей, домашних животных и культурные растения

во всех городах и деревнях,

лес переживает удивительное обновление.

Растет, растет мощь леса!

Умирающие города и деревни вливают новую силу в леса,

ибо яд радиации и радиоактивного пепла,

поглощенный листвой деревьев,

лесными травами

и болотным мхом,

становится мощью леса.

Смотрите, смотрите:

листва и травы, не убитые радиацией и углекислым газом,

рождают кислород!

Если вы хотите выжить в атомный век,

бегите из городов и деревень в леса,

сливайтесь с мощью леса!

Там вас ждет Будда!

Великий Будда!

Возможно, Сан и не собирался прыгать в огонь, возможно, это была чистейшая случайность, но он, видимо, так растерялся, что сразу перестал сообра­жать, что происходит вокруг.

Микки и Раф мгновенно бросились с ведрами к озеру за водой. Огонь разбушевался сильнее, чем того следовало ожидать. Кроме того, всех своих спасителей старик стал отгонять заостренной бам­буковой палкой. Его нелепый наряд уже тлел и дымился, желтые языки пламени перебирались все выше. А безумный старик продолжал подпрыги­вать и ожесточенно размахивать своей пикой.

В тот момент, когда огонь и дым совсем было по­глотили Сана, в пламени вдруг мелькнули его огненная борода и лицо, сморщенное, высохшее, но сиявшее ослепительным багровым блеском. Све­том волшебного кристалла Будды. Только он мог придать этому лицу такое сияние. Старик все еще продолжал выкрикивать свою безумную пропо­ведь, превратившуюся уже в навязчивую идею, и размахивал страшной, заостренной, уже обуглив­шейся палкой.

Вернувшиеся со стороны озера Микки и Раф, вы­плеснули в огонь всю воду, но от этого пламя раз­бушевалось еще сильнее, словно вода лишь дала ему больший энергетический заряд.

Черепахи, застыв от изумления и ужаса, смотре­ли на багровый, непомерно большой рот Сана на маленьком лице и слушали одни и те же бесконечно повторяемые слова:

— Кто хочет выжить в атомный век...

Все... все бегите из городов и деревень...

Спасайтесь в лесах...

Сливайтесь с мощью леса...

Потом все заволокло пламенем — и фигуру ста­рика, и его голос. И вдруг с жутким треском, за­ставившим всех содрогнуться, лопнула бамбуко­вая пика. Старец Сан лишился своего грозного оружия, то теперь, это не имело значения: его спасти было уже невозможно...

Когда огонь все же удалось залить водой — а во­ды для этого потребовалось много, и приносить ее из лесного озера было не так-то быстро и легко,— черепахи увидели тело, черное, как обгорелая резиновая кукла.

Донателло потрясло тогда не столько само проис­шествие, сколько вид самого этого обуглившегося тела. Мертвый Сан был удивительно похож на Великого Будду... Все черепахи заметили это и со­дрогнулись, впервые ощутив всю глубину пропове­дуемого Саном учения.

Они второй раз тогда, у истлевшего костра, на углях, на тех, на которых сгорел Сан, поклялись, держась за руки, остаться на этой земле до тех пор, пока хотя бы один человек, одно живое существо, вылупившееся из черепашьей плазмы, захочет про­должать историю этой планеты, наполняя ее новой жизнью.

—     Мне так хочется,— сказал тогда Донателло, чтобы для всех тех, кто сейчас готовится покинуть эту землю и для тех, кто еще не родился, а будет жить потом, чтобы мы, черепахи, явились символом свободы...

—     Спасения душ...,— добавил Лео.

—    Да, свободы спасения душ! — воскликнул Дон.— Друзья, вы согласны?

Микки кивнул.

Раф улыбнулся и сказал:

—    Что ж, спасение душ — дело для нас привыч­ное, ибо мы и наши предки с незапамятных времен были духовными отцами местных жителей. Все произошло из наших коконов. И крепко сомкнув зеленое кольцо лап, черепахи запели:

— Эй! Черепахи!

Эй! Не робей!

Вперед! Черепахи!

Вперед!

Эге-гей!

Донателло сейчас снова спел ее в полной тишине. Он уже не помнил, сколько он просидел на берегу моря, глядя, как зачарованный в звездное небо, где плавали разноцветные мячи планет. Вдруг раздал­ся рев, напоминающий громкий вой бури. Прислу­шавшись, Дон уловил мелодию, рождавшуюся из пронзительных звуков, похожих на человеческие голоса, и глухих ударов барабанов.

Он сосредоточил все свое внимание на мелодии и заметил, что биение его сердца совпадает с уда­рами барабана и с ритмом музыки.

Дон поднялся — звуки оборвались. Попытался прислушаться к биению сердца, но ничего не услы­шал. Присел, подумав, что звуки связаны с его по­зой, но не услышал ни звука — даже ударов соб­ственного сердца.

Донателло решил, что пора уйти с берега и под­нялся, но в этот момент земля дрогнула у него под ногами! Он потерял равновесие и упал навзничь, попробовал ухватиться за камень или траву, но земля уходила из-под него.

Все-таки он ухитрился подняться, какое-то мгно­вение простоял на ногах и снова свалился. Земля под ним, словно плот, соскальзывала в воду! Он замер, охваченный нескончаемым, всепоглощаю­щим ужасом. Он плыл по воде на клочке земли, по­хожем на замшелое бревно. Насколько он мог сориентироваться, течение уносило его на восток. Вода плескалась и бурлила вокруг, очень холод­ная, удивительно густая на ощупь и как бы живая. Берегов не было видно.

Он с трудом собрал воедино свои мысли и ощу­щения.

Плыл он, как ему показалось, несколько часов, когда его плот вдруг резко повернул под прямым углом налево, и тут же с силой обо что-то ударился.

Донателло швырнуло вперед, он зажмурил глаза, упал на землю и почувствовал острую боль в коле­нях и локтях.

Через секунду он открыл глаза.

Он лежал на твердой земле: по-видимому, его плот врезался в берег.

Дон сидел и оглядывался по сторонам.

Вода отступала! Она двигалась, как во время от­лива, и вскоре совсем исчезла.

Он долго сидел неподвижно, пытаясь собраться с мыслями.

Все тело у него ныло, в горле нестерпимо жгло. Кроме того, при падении он прикусил себе губу.

Дон поднялся. На ветру его тут же охватил озноб. Одежда промокла насквозь, зубы выбивали дробь, руки и ноги дрожали так сильно, что при шлось снова лечь. Капли пота попали в глаза и жгли их так нестерпимо, что он застонал от боли.

Немного погодя, он взял себя в руки и снова под­нялся. Несмотря на темноту, все вокруг было от­лично видно. Дон сделал несколько шагов, как вдруг до него отчетливо донеслись человеческие голоса. Казалось, где-то громко разговаривали.

Дон пошел на звук, но не прошел и пятидесяти шагов, как вынужден был остановиться — дальше пути не было. Он попал в какой-то загон, огорожен­ный со всех сторон огромными валунами. За пер­вым рядом валунов виднелся еще один, потом еще и еще, они постепенно переходили в крутые утесы. Откуда-то доносилась музыка — тягучий, монотон­ный, завораживающий поток звуков. Кто-то пел:

— Все ненадежно на свете,

Чувство — всего ненадежней.

Быстро как цвет опадает

В сумерки и в дождик.

Словно в слезах, никнут ветви.

Утром их высушит ветер.

Все то, о чем горюю,

Выразить жажду невольно.

Но, опершись на перила,

Лишь про себя говорю я:

«Больно! Больно! Больно!

 Как далеки друг от друга,

Непостоянны как люди!..

Словно я на качелях —

Перед глазами все кругом.

Ночь на исходе. Звук рога

Кровь леденит и студит.

Страшно мне — вдруг кто увидит

 Слезы скорее глотаю

И притворяюсь веселой —

Ни на кого не в обиде...

Скрываю! Скрываю! Скрываю!

У подножья одного валуна Дон увидел человека, сидящего на земле в пол оборота к нему. Донателло направился к нему и остановился в метрах трех; он повернул голову и посмотрел на него.

Дон замер — в его глазах, в глазах человека пе­реливалась та самая вода, отражающая звездное небо со всем его великолепием, то самое небо, в ко­торое не отрываясь глядел Донателло совсем не­давно!

Они были необъятными, эти глаза, в них вспыхи­вали знакомые золотые и черные искорки.

По форме голова человека напоминала ягоду клубники; зеленая же его кожа была усеяна бесчис­ленными морщинами.

Донателло стоял перед ним, не в силах отвести глаз и чувствовал, как взгляд человека давит грудь. Дон стал задыхаться и, потеряв равновесие, упал на землю.

Он отвел взгляд и заговорил.

Сначала его голос шелестел как слабый ветерок, затем зазвучал, как музыка, как хоровое пение — и Дон понял, что музыка спрашивает:

—     Чего ты хочешь?

Дон упал перед ним на колени и принялся тороп­ливо рассказывать о жизни на этой планете.

Человек снова обратил на него свои бездонные глаза. Его взгляд с силой давил на Дона, и он ре­шил, что настал час его гибели.