Черепахи притихли и навострили уши.

—   Это произошло теплым пасмурным днем. Я возвращался с Гавайских островов, куда ездил с одной-единственной целью — полюбоваться на миражи. А может быть, мне все это только при­снилось... Но разве бывают такие сны? Сновиденья, почти всегда лишены живых красок, как кадры в черно-белом кино; однако та сцена в ваго­не, а в особенности сама картина, ослепительно яркая, горящая, точно рубиновый глаз змеи, до сих пор не стерлась из моей памяти. В тот день я впервые увидел мираж. Я думал, что это нечто вроде старинной гравюры — скажем, дворец мор­ского дракона, выплывающий из тумана,— но то, что предстало моим глазам, настолько ошеломило меня, что я весь покрылся липкой испариной. Я хотел рисовать!

Под сенью сосен, окаймляющих побережье, собрались толпы людей; все с нетерпением всмат­ривались в бескрайнюю даль. Мне еще не доводи­лось видеть такого странно-безмолвного моря. Угрюмого серого цвета, без признаков даже легчайшей ряби на поверхности, море это скорей похо­дило на гигантскую, без конца и края, трясину. В его безбрежном просторе не видно было линии горизонта: воды и небеса сливались друг с другом в густой пепельно-сизой дымке. Но вдруг в этой пасмурной мгле — там, где, казалось, должно на­чинаться небо,— заскользил белый парус. Что ка­сается самого миража, то впечатление было такое, словно на молочно-белую пленку брызнули капель­ку туши и спроецировали изображение на неохват­ный экран. Далекий, поросший соснами полуостров Ното, мгновенно преломившись в искривленной линзе атмосферы, навис исполинским расплывчатым червем прямо над нами. Мираж походил на причудливое черное облако, однако в отличие от настоящего облаковидение было ускользающе-неуловимым. Оно беспрестанно менялось, то прини­мая форму парящего в небе чудовища, то вдруг расплываясь в дрожащее фантасмагорическое создание, мрачной тенью повисавшее прямо перед глазами. Но именно эта неверность и зыбкость внушали зрителям зловещий, неподвластный разуму ужас.

Расплывчатый треугольник неудержимо увели­чивался в размерах, громоздясь точно черная пира­мида,— чтобы рассеяться без следа в мгновение ока,— и тут же вытягивался в длину, словно мчащийся поезд,— а в следующее мгновение превращался в диковинный лес ветвей. Все эти мета­морфозы происходили совершенно незаметно для глаза: со стороны казалось, что мираж неподвижен, однако непостижимым образом в небе всплывали уже совершенно иные картины. Не знаю, можно ли под влиянием колдовства миражей временно повредиться в рассудке, однако, полюбовавшись в течение двух часов на перемены в небе, я покинул острова в престранном состоянии духа.

На поезд я сел в шесть часов вечера. В силу уди­вительного стечения обстоятельств (а может, для этой местности то было обыденное явление) мой вагон второго класса был пуст, как церковь после службы; лишь в самом конце вагона сидел один-единственный пассажир.

Поезд потащил состав вдоль унылого моря по берегу, минуя обрывистые утесы. Через плотную дымку, окутавшую похожее на трясину море, смут­но просвечивал густо-кровавый закат. И над этим мрачным покоем безмолвно скользил большой белый парус.

День был душный, ни малейшего дуновения ве­терка; даже легкие сквозняки, врывавшиеся в открытые окна вагона, не приносили прохлады. За окном тянулось безбрежное серое море; в глазах мелькали полоски коротких туннелей, да проносились мимо столбы снегозащитных заграждений.

Когда поезд промчался над кручей, спустились сумерки. Сидевший в дальнем конце тускло осве­щенного вагона пассажир вдруг поднялся и начал бережно заворачивать в кусок черного атласа, при­слоненный к окну довольно большой плоский пред­мет. Отчего-то я почувствовал под ложечкой не­приятный холодок.

Несомненно, это была картина, но до сих пор она стояла лицом к стеклу с какой-то определенной, хотя и совершенно непонятной мне целью. На короткий миг мне удалось увидеть ее — и меня осле­пили вызывающе яркие, необычайно живые краски.

Я украдкой глянул на обладателя странной кар­тины и поразился еще сильнее: попутчик мой вы­глядел куда более странно. Он был облачен в ста­ромодную, чрезвычайно тесную черную костюм­ную пару — такой фасон можно встретить разве только на старых выцветших фотографиях наших отцов,— но костюм идеально сидел на длинной сутулой фигуре незнакомца. Лицо его было блед­ным, изможденным, лишь глаза сверкали каким-то диковатым блеском, тем не менее, он казался чело­веком вполне достойным и даже незаурядным.

Разделенные аккуратным пробором волосы по­блескивали черным маслянистым глянцем, и на вид я дал ему лет сорок, однако, вглядевшись попри­стальней в покрытое мелкой сеткой морщин лицо, тут же накинул еще десятка два. Несоответствие глянцевито-черных волос и бесчисленных тонких морщин неприятно поразило меня.

Завернув картину, он вдруг обернулся ко мне. Я не успел отвести глаза, и наши взгляды встрети­лись. Он как-то криво и несколько смущенно улыб­нулся. Я машинально поклонился в ответ.

Поезд пролетел мимо нескольких полустанков, а мы, каждый в своем углу, все поглядывали друг на друга и всякий раз с неловким чувством отво­дили глаза. За окном чернела ночь. Я приник к стеклу, но не смог разглядеть ни единого огонь­ка — только далеко в море мерцали фонарики оди­ноких рыбачьих суденышек. И в этой безбрежной ночи мчался вперед, громыхая на стыках колесами, наш полутемный длинный вагон — единственный островок жизни в океане тьмы. Казалось, во всем белом свете остались лишь мы — я и мой странный попутчик. Ни один пассажир не подсел к нам, и, что особенно удивительно, ни разу не прошел провод­ник или официант.

В голову мне полезли всякие страшные мысли: а что, если мой попутчик — это злой чужеземный волшебник? Известно, что ужас, если ничто не отвлекает внимания, все растет и растет и наконец, завладевает всем твоим существом. Измученный этим томительным чувством, я резко поднялся и ре­шительным шагом направился в дальний конец ва­гона, где сидел незнакомец. Казалось, страх магнитом притягивает меня к нему. Я уселся напротив и впился глазами в его бледное, изборожденное морщинами лицо, испытывая странное ощущение нереальности происходящего. От волнения у меня даже перехватило дыхание.

Незнакомец следил за каждым моим движением, а когда я уселся, сверля его взглядом, он, точно и ждал того, показал на завернутый в черный атлас предмет.

—     Хотите взглянуть? — спросил он без пре­дисловий.

Подобная прямолинейность смутила меня, и я не нашел что ответить.

—     Но ведь вы, конечно, сгораете от любопыт­ства,— констатировал он, видя мое замешатель­ство.

—     Д-да... Пожалуй... Если вы будете столь лю­безны,— неожиданно для себя пробормотал я, за­вороженный его загадочными интонациями, хотя до этой минуты даже не помышлял о картине.

—     С большим удовольствием покажу вам ее,— улыбнулся он и прибавил: — Я давно уже жду, когда вы об этом попросите...

Бережно, ловкими движениями своих длинных пальцев он развернул ткань и прислонил картину к окну, на сей раз изображением ко мне.

Взглянув на нее, я невольно зажмурился. Я и сейчас не смог бы назвать причину — но отчего-то я испытал сильнейшее потрясение. Огромным уси­лием воли я заставил себя открыть глаза — и увидел настоящее чудо. Мне, пожалуй, не хватит уменья объяснить странную красоту картины.

Это была тонкая ручная работа в чудной техни­ке! На заднем плане тянулась длинная анфилада комнат, изображенных в параллельной перспекти­ве, как на декорациях театра Кабуки; комнатки с новенькими татами и решетчатым потолком были написаны темперой, с преобладанием ярко-синих тонов. В левом углу на переднем плане художник тушью изобразил окно, а перед ним — с полным пренебрежением к законам проекции — черный письменный стол.

В центре — две довольно большие, сантиметров в тридцать, человеческие фигуры.

Собственно, только они были выполнены в тех­нике «осиэ» и разительно выделялись на общем фоне. Убеленный сединами старец, одетый по-евро­пейски — в старомодном черном костюме,— цере­монно сидел у стола. Меня изумило его несомнен­ное сходство с владельцем картины. А к нему с невыразимой пленительной грацией прильнула юная девушка, почти девочка, лет семнадцати-восемнадцати, совершеннейшая красавица.

Причесанная в традиционном стиле, она была одета в роскошное, переливающееся всеми оттен­ками алого и пурпурного кимоно с длинными рукавами, перехваченное изысканным черным атлас­ным оби. Их поза напоминала любовную сцену из классического спектакля.

Контраст между старцем и юной красавицей был ошеломляющий, однако не это поразило меня. В сравнении с аляповатой небрежностью фона эти изображенные фигурки отличались такой изыскан­ностью и изощренностью мастерства, что у меня захватило дух. На их лицах из белого шелка я мог различить каждую черточку, вплоть до мельчай­ших морщинок; волосы юной прелестницы были самыми настоящими, причем каждый волосок ма­стер вшил отдельно и собрал в прическу по всем правилам; то же самое можно было сказать и о старце. На его черном бархатном костюме я раз­глядел даже стежки ровных швов и крохотные, с просяное зернышко, пуговки. Мало того, я уви­дел припухлость маленькой груди девушки, со­блазнительную округлость ее бедер, шелковис­тость алого крепа нижнего кимоно, розоватый отлив обнаженного тела, видневшегося из-под одежд. Пальчики девушки увенчивались крошеч­ными, блестевшими как перламутровые ракушки ноготками... Все было таким натуральным, что возьми я увеличительное стекло, то, наверное, об­наружил бы поры и нежный пушок на ее коже.

Картина, похоже, была очень старой, так как краска местами осыпалась и одежды слегка по­блекли от времени, но, как ни странно, во всем сохранялась ядовитая яркость, а две человеческие фигуры выглядели непостижимо живыми: еще миг — и они заговорят.

Мне не раз доводилось видеть на представле­ниях, как оживают куклы в руках умелого кук­ловода, но старца и девушку, в отличие от теат­ральных кукол, оживавших только на краткий миг, переполняла подлинная, непреходящая жизнь.

Незнакомец, подметив мое изумление, с удов­летворением усмехнулся.

—    Ну что, теперь догадались, любезный?

Он осторожно открыл маленьким ключиком ви­севший у него на плече черный кожаный футляр и извлек оттуда подержанный старомодный би­нокль.

—    Взгляните-ка на эту картину в бинокль. Нет-нет, так слишком близко. Отступите немного...

Предложение было поистине необычным, но, охваченный любопытством, я послушно поднялся и отошел шагов на шесть. Мой собеседник, видимо, для того чтобы я мог лучше рассмотреть картину, взял ее в руки и поднёс к свету. Вспоминая сейчас эту сцену, не могу не признать, что она отдавала безумием. Честное слово, черепахи!

Бинокль был весьма старый, явно европейского образца, с причудливой формы окулярами: такие бинокли украшали витрины оптических магазинов в пору моего детства. От долгого употребления черная кожа местами протерлась, и показалась желтая латунная основа. Словом, это был такой же атрибут старых добрых времен, как и потертый костюм незнакомца.

Я повертел его в руках, с интересом разглядывая диковинную вещицу, затем поднес к глазам. Но тут незнакомец испустил такой дикий вопль, что я невольно вздрогнул, едва не выронив бинокль из рук.

—    Остановитесь! Так нельзя! Никогда не смот­рите в бинокль с другого конца, слышите, нико­гда! — Лицо незнакомца покрылось смертельной бледностью, глаза вылезли из орбит, руки тряс­лись.

Меня поразила его безумная выходка: я не видел большого греха в этой ошибке. Озадаченно про­бормотав извинение, я перевернул бинокль, нетер­пеливо навел на резкость — и из радужного ореола выплыла неправдоподобно большая, в натуральную величину, фигура красавицы.

Эффект был потрясающий. Дабы читателю стало понятно, скажу лишь, что подобное ощущение воз­никает, когда смотришь на всплывающих со дна моря ныряльщиц за жемчугом. Под толстым слоем голубоватой воды тело кажется неясным, расплыв­чатым; оно колышется, словно морская трава. Но постепенно, по мере того, как ныряльщица подни­мается на поверхность, облик ее становится все яснее, все четче — и вот происходит мгновенное чудесное превращение: вынырнув, белый оборо­тень преображается в человека.

Так вот, линзы бинокля приоткрыли мне совер­шенно особый, непостижимый мир, в котором жили своей загадочной жизнью прелестная девушка со старинной прической и старик в старомодном европейском костюме. Я испытал неловкость, под­смотрев по воле волшебника их сокровенную тай­ну, однако все смотрел и смотрел как зачарован­ный и не мог оторвать глаз.

Девушка сидела на том же месте, но теперь — я ясно видел это сквозь окуляры бинокля — тело ее словно наполнилось жизненной силой: бело­снежная кожа светилась персиковым румянцем, грудь волновалась под тонкой пурпурно-алой тканью; мне казалось, я даже слышу биение сер­дца!

Рассмотрев красавицу с головы до ног, я перевел бинокль на седовласого старца, восторженно обни­мавшего свою возлюбленную, годившуюся ему в дочери. На первый взгляд казалось, что он так и лучится счастьем, но на его изборожденном мор­щинами лице, увеличенном линзами бинокля, ле­жала печать затаенной горечи и отчаяния. Чем дольше я смотрел на него, тем явственней просту­пало выраженье щемящей тоски.

Ужас пронзил меня. Не в силах смотреть на это, я оторвался от окуляров и безумным взором обвел унылый вагон. Ничто не переменилось: за окном по-прежнему чернела мгла, и все так же монотонно постукивали колеса на стыках рельсов. Я чувство­вал себя так, словно очнулся от ночного кошмара.

—    Вы плохо выглядите,— заметил незнакомец, вглядываясь в меня.

—    Кружится голова... Здесь очень душно,— нервно откликнулся я, пытаясь скрыть свое заме­шательство.

Но он, точно не слыша, нагнулся ко мне и, воз­дев длинный палец, таинственно проговорил:

—    Они настоящие, ясно?

Глаза его странно расширились. Он шепотом предложил: