Весь день по Крыму валит пар

от Херсонеса

       до Тамани.

Закрыт забралом полушар –

обсерватория в тумане.

Как грустно!

      Телескоп ослеп,

на куполе капе́ль сырая;

он погружен в туман, как склеп

невольниц,

     звезд Бахчисарая.

В коронографе,

      на холме,

еще вчера я видел солнце,

жар хромосферы,

       в бахроме,

в живых и ярких заусенцах.

Сегодня все задул туман,

и вспоминаю прошлый день я

как странный зрительный обман,

мираж в пустыне сновиденья.

Туман,

    а за туманом ночь,

где звезды

     страшно одиноки.

Ничем не может им помочь

их собеседник одноокий.

Темно.

     Не в силах он открыть

свой глаз шестнадцатидюймовый.

Созвездьям некому открыть

весть о судьбе звезды сверхновой.

Луну я видел

     с той горы

в колодце

    чистого стекольца:

лежали как в конце игры

по ней разбросанные кольца.

Исчезли горы и луна,

как фильм на гаснущем экране,

и мутно высится

       одна

обсерватория в тумане.

Я к башням подходил не раз,

к их кругосветным поворотам.

Теперь –

    молекулярный газ,

смесь кислорода с водородом,

во все проник,

      везде завяз,

живого места не осталось.

Туман вскарабкался на нас,

как Крабовидная туманность.

Вчера,

    когда закат погас,

я с поднадзорным мирозданьем

беседу вел

     с глазу на глаз,

сферическим укрытый зданьем.

Я чувствовал объем планет,

и в Мегамир сквозь светофильтры

мы двигались,

      как следопыты.

И вдруг – меня на свете нет…

Я только пар,

     только туман,

плывущий вдаль,

      валящий валом,

вползающий в ночной лиман,

торчащий в зубьях перевалов,

опалесцентное пятно

вне фокуса,

     на заднем плане…

И исчезаю – заодно

с обсерваторией,

        в тумане…