Я помню, что в тот, знаменательный для меня, день планировались съёмки передачи «Голоса и крылья»[1] и я разом познакомилась с москвичами, изучающими коренных американцев, и с представителями Санкт-Петербурга.

Я и предположить тогда не могла, что с искромётным юмором, доброжелательностью, которые всегда сопровождали съёмочные дни у Андрея, в мою жизнь входят настоящие друзья на долгие годы. Кого-то нет уже с нами – Димы Сергеева (Танцующего Лиса), Димы Кольцова (Кроу), но то, как все присутствовавшие тогда, приняли меня, новобранца, осталось со мной…

События того дня из-за переизбытка впечатлений, пережитого волнения, по прошествии многих лет, я помню, в основном, ощущениями, и только минимумом фактов. Мы выехали на природу, однако из-за плохой погоды съёмки в тот день отменили. Они состоялись через пару дней. Я не смогла участвовать, что меня и спасло от неминуемого позора – на тот момент мои познания в области традиционной одежды коренных американцев оставляли желать лучшего. И это счастье, что тот мой костюм так никто и не увидел.

Каждая съёмка у Андрея – событие. Это интересно! Это всегда дружеская команда с энтузиазмом делающая общее, увлекающее всех дело. При всей яркой индивидуальности снимающихся, обилии собственных видений, Андрей направляет так, что всё проходит легко и свободно, естественно и без давления, даже тогда, когда снимается динамичная сцена или граничащий с экстремальностью эпизод. Когда позже смотришь фильм или передачу, то видишь людей, радующихся происходящему, вовлечённых и искренних. Это не просто съёмочный процесс, это замечательное общение до, во время и после встречи с камерой, которое вспоминаешь с улыбкой и благодарностью. Это хроника нашей молодости, наших отношений, нашего дела, которому многие, удачно или не вполне, посвятили жизнь, единственное правдивое свидетельство о нашем общем движении, это возможность применить и продемонстрировать на практике всё то, что долгие годы теоретически изучалось и воплощалось, это наша ПАМЯТЬ. Мне кажется, что многие в этом будут со мной согласны. А для меня это добрые приключения, тёплые воспоминания об объединяющих душевных встречах с друзьями, которые приезжали для съёмок из разных городов (не по случаю Пау-Вау, в силу бытовых, объективных причин, такое случалось не так уж и часто) и вдохновляющие впечатления».

***

«Жить и умирать в России» – цикл документальных фильмов об испанцах, заброшенных волею судьбы в Россию, о тех, кого принято называть детьми испанской гражданской войны. Альгис Арлаускас, тот самый, который привёл меня во ВГИК, был испанцем по материнской линии. Он часто ездил в Испанию и мечтал однажды перебраться туда навсегда. Цикл «Жить и умирать в России» предназначался в первую очередь для испанского телевидения. Директором студии «Анима», производившей тот цикл, была Надежда Климанова.

Я не собирался тратить время на сценарий, да с меня и не требовали сценария. Документальный фильм, в основе которого не лежат конкретные факты, должен опираться на интервью с главным персонажем. Мне выпало делать фильм о Маргарите Руано, солистке балета музыкального театра им. Станиславского. Я записал интервью, но Альгису не понравились интонации Маргариты и замусоренность речи. «Чересчур много всяких междометий и провисающих, незавершённых фраз», – сказал он и велел переозвучить интервью. Меня это озадачило: каким образом можно переозвучить интервью? «Напиши на бумаге всё, что она наговорила во время интервью, и пусть она прочитает текст с листа. Это ведь её слова? Она просто прочитает их без запинки, ничего другого нам не надо», – энергично объяснял Альгис. Он был руководителем всего проекта и автором идеи фильма, поэтому я не мог отказать, хотя полагал, что живое интервью и читка заготовленного текста – принципиально разные вещи. Мне бы никогда не пришло в голову такое решение, но Альгис был новатором. Я заново отснял интервью, и в целом результат получился не таким плохим, как я ожидал.

Официально я числился на государственном телевизионном канале, и мне не разрешалось работать параллельно на кого-либо ещё, поэтому над фильмом «Жить и умирать в России» я трудился нелегально и назначал съёмки только на те дни, когда я был свободен от основной работы. Я упивался предоставленной мне свободой выбора: что делать и как делать. Иногда я проводил в театре весь день, катаясь с телевизионной камерой по рельсам, проложенным через танцевальный зал. Я играл с отражением огромных зеркал, экспериментировал с пространством и движением. По большому счёту, всё это нужно было испробовать в институте, но во ВГИКе таких возможностей мне никто не предоставил. Теперь же я наслаждался. Быть может, я наслаждался не столько режиссурой, сколько операторской работой, ибо никогда прежде мне не выпадало таких возможностей. Я увлёкся процессом съёмки, не задаваясь вопросом, что я буду делать со всем этим материалом. Слишком много красоты для одного фильма…

В результате получилось две версии моего фильма, отличавшиеся принципиально: одна версия (ей я отдавал предпочтение) была лирическим портретом Маргариты Руано, где было место её снам, чувствам, театру; вторая версия (на которой настоял Альгис) выглядела более сухой и строгой, рассказывала о судьбах испанцев в 1930-е годы, и Маргарита была лишь частью этой испанской общины. Из имевшегося у меня материала я смонтировал также десятиминутный сюжет для РТР, который по форме и духу отличался от обеих версий фильма. У меня было время, были возможности, было желание.

Так начинался мой путь на телевидении. За первые месяцы работы я набрался опыта и смелости, приобрёл уверенность, прислушивался к любым советам. Телевидение нравилось мне своим разнообразием, но я продолжал считать себя киношником. Начальство так и называло меня – киношник. Я любил крупные и длинные планы, любил вставлять в сюжеты кадры, не имевшие к сюжету никакого отношения, что вызывало недоумение у моих коллег. Но ведь многое вызывало недоумение и у меня.

Сейчас мне вспомнилось, как в большой программе «Будни», над которой мы работали зимой, было интересное интервью Вячеслава Зайцева. Он говорил о своих стихах, о красоте женщин, о природе, и я пустил его слова на восхитительных летних кадрах, снятых во время празднования Купальской ночи: девушки в венках, высокая трава, берёзы и голубоватый туман на заднем плане. На еженедельном обсуждении передач, вышедших в эфир, кто-то обратил внимание на эти летние кадры, поставленные в зимнюю передачу. Обозреватель удивился тому, что летние картинки не мешали смотреть передачу и не вызывали внутреннего протеста. Я не сразу понял, о чём речь. Позже мы разговорились, и обнаружилось, что многие мои коллеги считали, что передача, сделанная зимой, должна показывать только зиму. «А как же кино? Вы же смотрите зимой фильмы, где действие происходит летом. Вас не удивляет это?» – «Так ведь там кино, а тут ведь совсем другое». – «Я хочу, чтобы мы делали кино. Маленькое кино. Мы с вами не на радио работаем, где в первую очередь важен голос. Мы делаем телевидение, где изображение имеет первостепенное значение. Кроме того, вашу зимнюю программу могут показать летом». – «Кто же её покажет повторно? Это ведь не кино». – «А вы делайте их так, чтобы было почти кино».

Об этом мы спорили постоянно. Я верил, что мы могли делать репортажи, наполненные эстетикой кино. Но мало кто из коллег соглашался со мной.

С Димой Менделеевым мы затеяли цикл «Империя сна». В главной роли снимался Иван Охлобыстин. Мы с головой отдались нашему замыслу, но смогли выпустить только три получасовые передачи. В третью мы включили мой фильм «Двери», что вызвало скандал и послужило сперва снятию «Империи сна» с эфира, а затем и закрытию передачи[2].

Охлобыстин в то время был каким-то образом связан с радио «Европа плюс», и при их финансовой поддержке мы запустили «Богему». Мы преследовали свои цели, Иван – свои. Он добился, чтобы продюсеры выделили ему киноплёнку «Kodak» для съёмки многочисленных заставок. Заставки требовались для того, чтобы обозначать новую главу. В каждой заставке снимался Охлобыстин. Он надеялся, что позже сможет собрать из этих коротеньких кадров полновесный фильм. Насколько я помню, затея с фильмом провалилась, но «Богему» мы выпустили несколько раз.

Параллельно я накапливал материал для моей авторской программы «Голоса».

Ни «Империя сна», ни «Богема», ни «Голоса» не вписывались в тематическую сетку «Республики», поэтому все они выходили в эфир не на центральном канале, а на четвёртом, который раньше назывался образовательным, потом переродился в невнятный дополнительный канал российского телевидения, а позже стал телеканалом «Культура».

На том же четвёртом канале я делал вместе со Светланой Габуния программу «Женщина моей мечты» о женщинах разных профессий. Мне нравилось работать со Светой в те годы. Она горела разными идеями, обладала пробивной силой, умела проникнуть за двери, куда никому не удавалось попасть. Сотрудницы ФСБ, МУРа, драматические артистки, балерины, стриптизёрши – широчайший срез общества в женских судьбах. Это увлекало.

Именно Света пригласила меня работать для «Speed Info», производивший эротические телепрограммы. Но там мы трудились под псевдонимами. Никаких контрактов никто не подписывал с нами. Деньги выдавались из кармана прямо в руки. Двести, триста, четыреста долларов за получасовую передачу. Всегда нам обещали премию за быстроту исполнения, но я не помню, чтобы хоть раз нам выплатили что-то дополнительно.

Работа на «Speed Info» имела одно неоспоримое преимущество, если сравнивать её с другими моими «подрядами»: нам разрешали развлекаться как угодно, но наши развлечения должны были непременно увязываться с сексуальной тематикой. Почти полная свобода творчества. Меня это вполне устраивало. Мы приглашали актёров и актрис, им исправно платили в конце смены, даже за реквизит платили.

Я решил воспользоваться предоставленными возможностями и накопить материал для какого-нибудь моего будущего фильма. То же самое пытался сделать Ваня Охлобыстин, когда мы трудились над «Богемой». И мне удалось-таки!

Одна из программ рассказывала о сексуальной жизни индейцев. Центральным эпизодом этого разговора я сделал сцену похищения женщин. Всадники в перьях налетали на отдыхавших возле ручья девушек и увозили их. Съёмка проходила в Битцевском лесу. Стоял сентябрь, если не ошибаюсь. Погода не радовала: воздух холодный, ветер пронизывающий, вода в ручье почти ледяная. Мы все одеты в тёплые куртки, а девушки, которым предстояло быть похищенными, раздеты догола…

Удивительнее всего было то, что никто из прогуливавшихся поблизости граждан не глазел ни на обнажённых девиц, ни на экзотические наряды индейцев, разъезжавших по Лысой Горе, ни танцующего голого мужика, разрисованного белыми пятнами по всему телу, с «винчестером» в руке и в странном головном уборе из чёрных перьев. Я глаз не мог оторвать от того убора. По мне, так сцена с танцующим дикарём заслуживает всяческих похвал просто потому, что она необыкновенно эффектна. Когда актёр скинул с себя красное одеяло и обнажил тело, я даже вздрогнул: белые пятна на его торсе и жилистых ногах, густая копна раскачивающиеся вороньих перьев на голове… Картина гипнотизировала. Погода усиливала впечатление, потому что мы все уже дрожали от холода, а перед нами приплясывал голый туземец, будто вынырнувший из дремучих времён… Но прохожие шагали мимо. Возможно, всё выглядело настолько дико, что все просто боялись смотреть в нашу сторону и на всякий случай отводили глаза?

Закругляясь, скажу только, что съёмка удалась на славу. И я сохранил все материалы в моём архиве. Многое из снятого в тот день, вошло позже в фильм «Юхаха».

***

Ещё немного о программе «Speed Info». Продюсер арендовал номер люкс в гостинице «Украина». Мы завалились туда возбуждённой толпой: я со Светой, мой техник-тжк, наш продюсер и три пары молодых людей из театра эротической пластики. Нам предстояло снять несколько постельных сцен. Продюсер принёс много шампанского, вермута и фруктов. Ребята без стеснения сбрасывали одежду и прыгали в постель. Они были послушны, исполняли все мои требования, не капризничали. Первая пара настолько увлеклась, что перешла в какой-то момент от имитации к настоящему сексу. Мы перемещались из комнаты в комнату, с кровати на диван, с дивана опять на кровать, чтобы разнообразить обстановку и получить разные точки съёмок. Мне кажется, я до сих пор слышу густой запах алкоголя и секса, клубившийся в том люксе.

Через несколько часов продюсер сказал, что скоро нам подвезут другую камеру, а ту, на которую мы снимали, надо почему-то вернуть на студию. Приехал техник с новым Бетакамом. Я извлёк кассету из видеокамеры и протянул кассету новому технику: «Продолжим с этого места». Он молча вставил кассету в новый Бетакам, выставил цветовой баланс, ещё немного повозился с камерой и сказал, что можно работать. На кассете оставалось минут пять свободного времени. Я объяснил актёрам, что надо делать, и по команде они стали целоваться, ласкаться, раздеваться. Один дубль, второй дубль, третий. Следующая сцена… Меня удивило, что кассета не заканчивалась. Через некоторое время я всех остановил, почуяв неладное. Достал кассету и остолбенел. Плёнка на середине! Не на конце! Получается, что плёнка была отмотана к самому началу, когда я начал снимать: техник перемотал её, ничего не сказав мне, и я затёр двадцать уникальных минут предыдущей съёмки!

Меня прорвало, я готов был удавить техника: «Какого хрена ты перемотал кассету! Я же сказал, что мы продолжаем! Не перематываем, а продолжаем с того места, на котором кассета остановлена!» Он только пожимал плечами, не чувствуя никакой вины. Его не волновали мои проблемы.

Мы потеряли материал. Из трёх снятых кассет у нас фактически получилось только полторы. Что ж, пришлось кое-что снимать заново в другой день. Но настроение потеряно. В тот день в гостинице «Украина» все были в ударе, легко взаимодействовали. На организованной через пару дней дополнительной съёмке работа не заладилась, не было куража, но кое-как мы справились.