***

Сегодня меня угнетает отсутствие обмена мнениями. Я помню, как в дни моей юности мы выходили из кинотеатра, окружённые возбуждённым гулом: все говорили о только что увиденном, все делились впечатлениями. Мы обсуждали фильмы и книги, пересказывали понравившиеся нам моменты, реплики, игру актёров. Мы обсуждали жизнь, проявившуюся на киноэкране. Кино было для нас жизнью. Мы видели настоящую чужую жизнь, даже если смотрели сказку, и остро реагировали на всё увиденное.

Сегодня никто ничего не обсуждает, ибо кино перестало быть жизнью, оно превратилось в развлечение. В социальных сетях люди спрашивают, что бы посмотреть, но никто не обсуждает ничего. Понравившиеся фильмы рекомендуются целыми списками, но на этом всё заканчивается. Люди много смотрят, много читают, много слушают, но я не вижу их впечатлений. «Это круто» или «это отстой» – вот и всё. Никакого обмена мнениями. Цивилизация изменилась, люди замкнулись в себе. Интернет дал возможность молниеносного доступа почти к любой информации, к любым произведениям искусства, но свёл живое общение к минимуму, фактически уничтожив его. Люди стремительно превращаются в отшельников поневоле.

***

В начале 1960-х мало у кого дома был магнитофон. Не у всех был фотоаппарат, ещё у меньшего числа была кинокамера. Не в каждой квартире стоял телефон, и мы бегали на улицу в телефонную будку, ждали там в очереди у телефона-автомата…

Постепенно магнитофоны вошли в повседневную жизнь. Катушечные магнитофоны сменились к концу семидесятых годов кассетными. В конце 1980-х стали распространяться видеомагнитофоны, но это было ещё очень дорогое удовольствие. В середине восьмидесятых виниловые пластинки стали вытесняться новыми музыкальными дисками – CD. Цифровые носители медленно, но уверенно вторгались в нашу жизнь. Во второй половине 1990-х я впервые столкнулся с Бетакамом нового типа, с цифровыми кассетами. Сравнивая виниловый диск и компакт-диск, я видел принципиальную разницу, но не мог понять отличия обычной бетакамовской кассеты от новой кассеты и новой видеокамеры. В конце рабочего дня мы перегоняли материал с цифровой кассеты на обычную, и я не мог взять в толк, для чего это нужно. Но года через два я обзавёлся собственной бытовой цифровой кассетной видеокамерой, которая умещалась на моей ладони, и монтировал я теперь в компьютере, быстро освоив нелинейный монтаж. Ещё через пару лет у меня появился великолепный цифровой «Canon» с прекрасными объективом. К этому времени на смену видеомагнитофонам начали приходить DVD, ещё через небольшой промежуток времени появились Blue Ray. Цифровые форматы стремительно вытесняли друг друга, не успевая прочно обосноваться на рынке. Сегодня ноутбуки выпускаются без дисковода: DVD отмирает. Мобильные телефоны, совсем недавно доступные только непомерно богатым людям, вдруг вошли в жизнь каждого человека и стали не только обычными средствами связи, но и фотоаппаратами и видеокамерами. Любой турист теперь ваяет «кино» на своём телефоне. Даже на кинофестивалях появляются фильмы, снятые на телефон.

Сегодня мы живём в принципиально новой цивилизации, если говорить о технологической стороне. Но если говорить о чувствах людей, то всё осталось прежним: любовь, ненависть, жадность, доброта, дружба, подлость и т. д. Фильмы стали делаться по-новому, но рассказывают они о том же, о чём рассказывали в прежние годы. Изменились способы подачи материала, началась гонка за техническими новшествами, и в этой гонке режиссёры стали забывать о человеке. Но кино без человека не может существовать, потому что кино создаётся для человека. Режиссура – это обращение к человеку. И чем проще средства режиссуры, тем результат получается пронзительнее и живее.

Понятия не имею, кому и зачем понадобится эта книга. Допускаю, что ею вообще никто не заинтересуется. Мир стремительно меняется, люди пытаются угнаться за изменениями и в этой погоне упускают самое важное. Я попытался ухватить наиболее заметные моменты, но не смог рассказать ровным счётом ничего: то одно представлялось мне главным, то другое, то третье. Иногда мне казалось, что вообще не было ничего существенного, всё – ерунда, не заслуживающая внимания. Но позже опять что-то привлекало моё внимание, и я начинал верить, что и других людей увлекут мои воспоминания.

Не знаю, ничего не знаю. Быть в каждом мгновении – вот что важно. В каждом мгновении сегодняшнего дня и в каждом мгновении ушедшего дня. Человек живёт вечностью текущего времени и текущих событий, где всё взаимосвязано, где нет ничего незначительного. Моя книга – лишь крохотная песчинка воспоминаний, которыми живёт человечество, крохотная частица моих поисков, приведших меня к заключительной фразе этой книги про кино без правил.

Профессия

Документальный фильм «La ciudad de los fotografos» («Город фотографов») рассказывает о чилийских фотографах во времена Пиночета. Все они были объединены общей идеей – бороться против тирании, они отдали этому много лет. Но чем слабее становился фашистский режим, тем хуже чувствовали себя эти фотографы. В фильме много интервью. Сами фотографы признаются: «Насилия становилось меньше, и мы почувствовали, что проигрываем. Мы привыкли преодолевать страх, жить среди крови. Адреналин оказался страшным наркотиком, очень странным. Всё начинается с его нехватки, а заканчивается зависимостью – зависимостью от страха, зависимостью от его преодоления. Это опасная вещь. Когда ничего не происходило на улицах, мы чувствовали себя разочарованными». Все они признаются, что так привыкли к постоянному насилию вокруг себя, что начали сами жаждать этого насилия, они как стервятники набрасывались на самых покалеченных, самых окровавленных демонстрантов. Если ничего не происходило в действительности, они провоцировали ситуации. Некоторые из тех, кто осознал это, ушли из профессии.

В каждой профессии важно следить за происходящими внутри тебя изменениями, удерживать себя в человеческих рамках. Помню, как в середине 1990-х моя знакомая журналистка Светлана Г пригласила меня делать с ней передачу о женщинах разных профессий. Затем Светлана попросила меня помочь ей сделать рекламный ролик для одного театра, затем ещё какую-то халтуру, потом позвала меня на какую-то сомнительную телепрограмму, где мы даже не указывали своих имён в титрах, просто «гнали» один скороспелый фильм за другим и получали деньги в конвертах. Официально работали на государственном телеканале, а эти «левые» заказы выполняли нелегально. Побочный заработок был приличный, и чем больше мы сдавали передач, тем больше нам платили.

И вот однажды Светлана позвонила мне и сообщила о поступившем новом заказе. Во мне зашевелилось что-то нехорошее. Я согласился, но в следующую же секунду отказался. «Не хочу». – «Но ведь большие деньги платят, Андрей!» – давила она. И её слова про деньги окончательно расставили всё по своим местам. Я понял, что начал гнаться за лёгкими деньгами. Ещё чуть-чуть, и пути назад не будет. Ещё чуть-чуть, и я потеряю себя.

Осознав это, я вздохнул с облегчением и больше никогда не брался за такую работу.

Думаю, что эта глава будет самой короткой, хотя охватывает большой отрезок времени. Почему? Когда я начинал книгу, мне хотелось поделиться моими ощущениями, связанными с киносъёмкой, с глубоким погружением в чувственность творческого процесса. Такого серьёзного погружения почти не было, когда я стал режиссёром телевидения, и чем больше опыта набиралось, тем формальнее, как это ни странно, становилась работа. Слишком много побочного возникало на работе, самое главное вытеснялось. А главное для меня в создании «окончательного продукта» – превращение одной реальности в другую, даже если речь идёт о документальных фильмах. Превращение одной реальности в другую через призму моего восприятия этой реальности. Телевизионная документалистика весьма скорострельна, материал почти никогда не успевает вызреть до конца, телевидение просто копирует окружающую действительность, не позволяя ей стать краской в руках режиссёра, который хочет потрудиться над ней так, чтобы зритель проник в фильм душой и телом. Наиболее циничные мои коллеги всегда ехидно улыбались: «Очередную нетленку делаешь? Здесь тебе не кино. Твой сюжет покажут, и завтра никто не вспомнит про него». Слово «нетленка» было почти ругательным. Наше объединение занималось социально-экономическими вопросами, мы производили, по словам руководства, железобетон. Мало кто уделял внимание эстетической стороне.

***

Режиссёров делят иногда на две категории: одни больше любят работать на площадке, другие предпочитают монтажный период, то есть работа с отснятым материалом. Я всегда любил монтаж, меня околдовывал процесс соединения отдельных кадров в общую картину, накладывание звука за изображение, но всё-таки никогда не относил себя ко второй категории режиссёров. Я обожал съёмочный процесс, но увереннее чувствовал себя за монтажным столом, где оставался наедине с собой. На съёмочной площадке всегда присутствуют люди, они смущают меня, даже актёры. Если бы они могли действовать самостоятельно, а мне оставалось бы только наблюдать за ними через окуляр кинокамеры, я был бы счастлив. Актёрами надо управлять, нужно руководить ситуацией, мне же больше нравилось созерцание. Люди, даже те, с которыми работаю, смущают меня, мешают. Актёры не могут мешать, потому что они – глина и краска, но я всякий раз ловил себя на том, что мне неловко заставлять их делать что-то, играть в мои игры и по моим правилам, что всё это сковывало меня. Поэтому я предпочитаю писательство, где нет надобности объяснять что-либо кому-либо и не приходится огорчаться, если актёры делают что-то не достаточно точно. На съёмочной площадке я чувствую себя спокойнее, когда делаю документальный фильм, но люблю я больше всё-таки игровое кино.

Мне казалось, что кинорежиссура лучше всего отвечает моим запросам. Но процесс сотворения фильмов представлялся мне не таким, каким он оказался в действительности. Я имею в виду мир профессионального кинопроизводства, где задействовано множество людей, структур, где всё подчинено финансам и времени. Всё это жёстко ограничивает, не говоря уже о цензуре. Кинопроизводство не оставляет почти никакой свободы творчества, а ведь в начале моего пути, когда я снимал «поглазейки», вообще не связанный ничем, и наивно полагал, что так будет и дальше, только на более основательной платформе. Обнаружив, что «большое кино» строго регламентировано, что надо угождать либо главному редактору, либо продюсеру, уничтожая себя, я прекратил борьбу.

Если жизнь превращается в борьбу, то это уже не жизнь.

И я направил мои силы в русло литературы.

Литература – сложный труд, он требует колоссальных сил, чтобы сначала усвоить материал, переработать его и создать на его основе нечто новое – моё собственное. В литературе автор играет все роли сразу, он же пишет декорацию, наполняет её шумовыми эффектами. Писатель – это Бог в классическом смысле, Создатель, Вседержитель. А режиссёр лишь управляет пришедшими к нему людьми. Съёмочный процесс сложно организовать, но сделать фильм гораздо проще, чем написать книгу.

Я мечтал делать кино, усердно пробивал себе дорогу в этом направлении, но так и не стал таким режиссёром, каким хотел быть. После ВГИКа меня затянуло телевидение. Это совсем не кино. Но это было ближе к моим потребностям, чем составление конъюнктурных справок в министерстве.

Режиссёры делятся на два вида: те, кто развлекает публику, и те, кто не развлекает. С первыми всё понятно, а вот что и для кого делают вторые, не может объяснить никто. Их очень мало, они появляются редко. Они делают фильмы для себя, это творчество внутрь себя, но кому-то эти фильмы всё-таки нравятся. Смысл таких фильмов – разобраться в себе с помощью искусства, избавиться через творчество от груза, который не удаётся сбросить с себя в разговорах даже с самыми близкими людьми. Творчество позволяет больше, чем обычное общение.

Однажды в Риге после показа какого-то из моих видеофильмов, директор видеоцентра сказал: «Ну и вопросы вы ставите! Если на них ответить, то человечество изменится в корне». А разве не этого мне хотелось, разве не принципиальных изменений в людях, разве не ради этого я создавал мои фильмы, кричал в них, блевал от терзавшей меня душевной боли?

***

Моё первое соприкосновение с телевизионной работой случилось на программе «АМИ-экспресс» (АМИ – агентство музыкальной информации). Попал туда случайно, ещё будучи студентом ВГИКа. Впервые держал в руках тяжёлую телекамеру Бетакам, впервые сидел в останкинской монтажной за пультом. Всё произошло впервые. Работал бесплатно. Две передачи вышли в эфир, на том всё и кончилось.

Однако сколько впечатлений! Именно на съёмках той программы я попал однажды в центр оркестра, которым дирижировал Кремец, и услышал настоящий звук музыки. Никогда больше не довелось мне слушать музыку изнутри, когда все инструменты – вокруг, когда музыка наполняет столь густо и плотно, что каждая клетка моего тела превращается в музыку…

А первая работа в аппаратной по монтажу в телецентре Останкино! Мне показалось, что я попал в космический корабль: пульт, кнопки, множество телеэкранов. Пару дней спустя я взирал почти с недоумением на телеэкран, когда передача вышла в эфир. Я помнил каждый кадр и всё, что было связано с этими съёмками. Та пятнадцатиминутная передача закодировала в себе целый месяц поездок, встреч, интервью и связанных с ними впечатлений. Я смотрел и видел не смонтированную программу, а события минувшего месяца.

***

На постоянную работу меня зачислили официально в феврале 1992 года, хотя я ездил на съёмки и сидел ночами в монтажной уже почти два месяца. Предыдущей осенью меня парализовало в нижней части тела, но к зиме я научился ковылять (сильно хромал, превозмогая боль в ногах и спине, однако ходил). Два-три раза в день я глотал индометацин, рискуя сгубить желудок, но без индометацина я умирал от боли. Мои коллеги давали мне советы, рекомендовали хиропрактиков, иглоукалывателей, всевозможных целителей. После безразличия, которое я испытал на себе во ВГИКе, мне показалось, что я очутился в тёплой дружеской компании, хотя не успел ещё ни с кем подружиться. Я попал на телевизионный канал РТР, второй главный телеканал страны, в творческое объединение «Республика», которое возглавлял Сергей Торчинский. Мы базировались на 5-й улице Ямского поля, известной среди своих как Яма.