Один миг сказочного сна, возникшего посреди необъятного ужаса. Сколько раз я смотрел «Бег», столько раз сжималось моё сердце на этом эпизоде. Когда появилось домашнее видео, я включал эту сцену снова и снова. Мне хотелось продлить сон этих двух людей, которым Алов и Наумов позволили на несколько мгновений вырваться из объятий кошмарной действительности, а нам, зрителям, позволили насладиться этими мгновениями и ощутить дыхание любви.
Фильм «Бег» удивил меня многими картинами, но, как ни странно, на меня не произвели никакого впечатления сны Хлудова, о которых много писала критика. Куда выразительнее эпизод, где Голубков бредёт по городу, заполненному отступающими белогвардейцами. Он устал, опускается на корточки, прислоняется к стене. На противоположной стороне улицы сидит беспризорный мальчик и стучит одним пальцем по клавишам пишущей машинки. Между ним и Голубковым движется нескончаемый поток всадников, повозок, людей. Звук города медленно исчезает, остаётся только музыка и стук пишущей машинки. Голубков подбирает с тротуара булыжник и начинает стучать им по стене. Между ним и мальчиком завязывается своеобразная игра в перестукивание. Зритель не слышит города, не слышит всеобщего кошмара, называемого словом «бег», зритель слышит только отстукивание пишущей машинки и булыжника в руке Голубкова.
И ещё одна сцена – кровавая сшибка двух конных армий. Нам не показывают детали этой рубки, мы видим девочку, которую внезапный бой застиг в чистом поле. Девочка прижимает к себе козу и что-то кричит, но её голос не слышен, сцену заполняет ревущий гул: топот копыт, металлический звон, вопли. Не звук, а каша. Девочка перестаёт кричать, она просто смотрит на происходящее вокруг, а потом вдруг вздрагивает и медленно оседает. Мы не слышим выстрела, не слышим свиста шальной пули, но мы видим, что девочка погибает – безымянная для нас, невидимая для войны, но выразительная, как строфа хайку.
***
Не считая моих детских фильмов и мультиков, к моменту поступления во ВГИК у меня было сделано десять цельных кино-работ (то есть с началом, концом и внятно сформулированной мыслью) и бесчисленное множество этюдов, некоторые из которых могли стать частью какого-то фильма, но так и остались просто художественными зарисовками. В моём кино были индейцы, солдаты, партизаны, гангстеры, самоубийцы, любовники, художники, но что бы я ни делал, это оставалось вне информационного поля зрителей. Мои фильмы как бы не существовали.
Если в «большом кино» руководители Госкино иногда отправляли новый фильм «на полку» (иначе говоря, запрещали показывать его публично), то об этом фильме всё-таки ходили слухи, тут и там случались «закрытые» просмотры на творческих вечерах актёров и режиссёров. Отправленные на полку фильмы не существовали для массового зрителя, но всё-таки их кто-то где-то смотрел, о них говорили в кругах интеллигенции. Про мои фильмы никто не говорил, потому что говорить было некому. О них знали только те, кто в них участвовал, и некоторые друзья участников, а вот друзья друзей уже не знали ничего. Информация о моих фильмах не выходила за пределы очень узкого круга. Моим фильмам не было места в советском обществе, ни одного уголка, даже в самом захудалом киноклубе. Поскольку с самого начала я отдавал себе в этом отчёт, то не предпринимал попыток «протолкнуть» моё кино куда-либо. Я снимал то, что мне хотелось, а хотелось мне того, что не допускалось на официальные экраны страны. Исходя из этого, я варился в собственном соусе и до поры вполне этим довольствовался. Я был свободнее самого успешного кинорежиссёра СССР. Но если бы мой фильм попался на глаза какому-нибудь «бдительному» товарищу, то свобода моя оборвалась бы в считанные дни, потому что «упаднический» дух моих фильмов и присутствие обнажённых тел было самой настоящей крамолой в глазах советской идеологии. Я понимал это, но делать кино с оглядкой на чьё-то «можно» не мог.
***
В те годы среди моих знакомых появился Саша Черных (если не ошибаюсь, он учился на сценарном факультете ВГИКа). Забавы ради он решил снять на 8-мм плёнку фильм о Ленине. Он приезжал к нам и показывал материалы. Фильм был, как водится в самодельном кинематографе, скромный, без массовок, на митинге Ленина присутствовало два-три человека (ближайшие соратники Черныха). Ленин в его фильме носил кепку и белую повязку на лице, как если бы у него болели зубы. Больше не помню ничего из того фильма. Ребята снимали где-то в старых грязных московских двориках.
И вот в один прекрасный день Черныха вызвали на «профилактическую» беседу. Кто-то из бдительных граждан сообщил чекистам о его творчестве.
Хорошо помню, как к нам приехала Катя Бобровская, которая и познакомила нас с Черныхом, и рассказала про обрушившиеся на Сашу неприятности. Она не рискнула звонить по телефону, потому что все участники тех событий опасались, что их телефоны прослушивались. Катя просила, чтобы мы, если вдруг кто-то станет нас расспрашивать, твёрдо стояли на том, что никакого фильма Черныха про Ленина не видели и слышали. На всякий случай добавила, что мы никогда не собирались компанией для просмотра видео (на самом деле мы часто встречались именно для того, чтобы смотреть фильмы, однажды позволили себе «криминал» – дружно смотрели «Electric Blue»).
***
Стенограмма рассказа Екатерины Бобровской:
«Родители купили нам путёвки в дом творчества, в Репино, а делать там было нечего. У нас была кинокамера 8-ми миллиметровая. Мы – Саша Черных, Миша Шишкин и я – решили развлечься. Начали снимать пародию на дореволюционное кино. Я играла какую-то эсерку, у меня было домашнее платье, длинное такое. Своего рода пародия на Веру Холодную. А Миша Шишкин играл то ли Каракозова, то ли кого-то в этом духе… Мешанина такая… Бомбисты, мы должны были что-то взорвать, но по тем временам, конечно, мы взорвать ничего не могли, ничего у нас не было… Какой-то жандарм преследовал нас всю дорогу, вот такой был, так сказать, сюжет.
Потом, когда мы вернулись в Москву и показали это друзьям, все жутко ржали, всем понравилось, компания же, все выпивали, веселье. А дело было в апреле. В Репино мы ездили на зимние каникулы, а тут наступил апрель. Все смеются, мол, близится день рождения Ильича, надо как-то отметить это дело, а давайте снимем. Собирались мы тогда в доме на улице Грановского. Дом шёл под снос. Там жил старший брат Мишки Шишкина, его жена на сносях была, и у них там собирались каждый вечер. Всю коммуналку выселили уже, и они единственные оставались. Ну, места много в этой коммуналке, и мы там начали снимать продолжение нашего «блокбастера», только теперь решили снять про революцию.
Какой там был сюжет, я сейчас, убей меня, не помню. Только помню, что там была Надежда Константиновна и Ленин. Ещё нам помогал Лёня Огарёв. Все шутили по поводу его фамилии: «А где твой Герцен?» Лёнька Огарёв был у нас оператором, потому что Сашка Черных не мог снимать, он играл периодически каких-то революционеров. Но я помню, что Лёня передавал иногда камеру кому-то, объяснял, какие кнопки надо нажимать. Он играл Ильича. У него было круглое лицо, и борода у него росла. Ему забинтовали половину лица, и он ходил, выбрасывая перед собой правую руку с кепкой, и призывал: «Товарищи! Все на коммунистический субботник!».
Коммунистический субботник мы снимали у них во дворе. А как его изобразить? Никаких поваленных деревьев нет. Взяли кусок ватмана, свернули его и написали «Бревно Ильича». А Ильич в исполнении Лёньки шёл впереди всех и нёс на себе это бумажное бревно. Сашка Черных играл Феликса Эдмундовича, на него надели какой-то старый френч, фуражку. И Черных кричал, что всех посадит и расстреляет, кто на субботник не пойдёт.
Потом мы этот фильм показывали. Тогда ведь всюду были студенческие компании. У кого собирались, ставили экран раздвижной, восьмимиллиметровый проектор с собой возили, это же всё лёгкое было. И мы крутили этот фильм.
И постепенно компания стала обрастать, кто-то кого-то с собой приводил. У кого-то был приятель из консерватории. Как сейчас помню, у него квартира была на Новослободской. Этот парень был пианист. Он очень звал к себе в гости, и пришли, помимо наших, его консерваторские студенты. Среди них был парень, имя которого я не помню, но мы звали его Ути-Нате-Хуй-В-Томате. Почему-то у него была такая кличка. Он был мелкий и с какими-то такими манерами, что сейчас его назвали бы голубым, но он голубым не был, просто манерный очень мальчик. И он то ли специально «заложил» всю компанию, то ли у него язык был длинный, и он где-то растрепал. Одним словом, дошло до нашего деканата, до ВГИКа. Наш гэбешник по имени Гиви Александрович (он курировал ВГИК и киностудию им. Горького) начал всех по одному вызывать, а мы, естественно, пошли в несознанку. Первый парень, которого куратор «дёрнул», рассказал нам об этом в курилке, сказал, что про фильм ничего не знает, мол, какой такой фильм? И Гиви Александрович всех нас вызывал для беседы. Мы отказывались от всего, твердили, что никакого фильма не видели и не знаем, о чём речь… Сашкина мама собрала все эти киноплёнки, уехала к какому-то знакомому на дачу и там всё сожгла. На этом вся история закончилась. Никаких копий не осталось, всё было в единственном экземпляре. Да и относились мы к этому как к шутке, мы просто «прикалывались». Сейчас это смотрелось бы, наверное, совсем глупо».
***
Жизнь «самодеятельных» кинорежиссёров в советское время вовсе не была благостной, солнце могло закатиться за тучи в любой момент. Никто из нас не подозревал, что какой-нибудь знакомый мог донести на нас в «компетентные органы», и не знали, а под каким углом наше творчество будет там рассматриваться и в чём нас могли обвинить.
Мой однокурсник Саша Стрельбицкий, активно помогавший мне в съёмках, был отчислен из МГИМО за «аморалку».
Мы все жили молодыми страстями, легко завязывали любовные отношения и так же легко разрывали их. Студенческая пора – прекрасное и беззаботное время. За окнами – нормальная, обычная, ровная жизнь. Казалось, если ты не занимаешься антисоветчиной, то ничто тебе не угрожает. Кто с кем ложится в кровать – это личное дело каждого из нас. Но оказалось, что вовсе не личное…
Саша, Сергей, Кира – этой троице крупно не повезло. Никто из них не рассказывал, как они развлекались (втроём или куда большей компанией), но досталось им троим. Никто в институте толком не знал, что произошло, муссировались неопределённые слухи о групповом сексе и о наркотиках, эту троицу называли «кружковцами» (производная от фамилии Киры). Кира была красива, элегантна, притягательна. Я познакомился с ней примерно за год до поступления в МГИМО. На неё многие заглядывались.
Повторюсь: мы были беспечны, доверяли друг другу. Почему не показать ближайшему другу фотографию с вечеринки? Почему не показать фотографию своей очаровательной девушки? Нет ведь никакого преступления… Саша показал мне однажды фотографию (или несколько фотографий, теперь уже не вспомню наверняка), где Кира в кровати обнимала Сергея. Оба весёлые, смеющиеся, голые. Радостный и беззаботный снимок. По моим меркам, абсолютно невинный, но по советским меркам – запредельная аморальность, падение комсомольцев на самое дно.
Говорят, что какую-то из этих фотографий Саша потерял (забыл?) в аудитории, где её нашёл «доброжелатель» и передал в деканат. С той минуты события стали разворачиваться с головокружительной скоростью. Никто из этих троих, попавших под внезапные удары чиновничьих молний, не открыл нам в те дни ничего. Все они молчали. Мы были убеждены, что страсти улягутся, ведь не дети дворников попали в передрягу (у Саши Стрельбицкого отец был генерал ГРУ, мы ещё посмеивались, что ему сам Андропов, наверное, друг-приятель). Но к нашему всеобщему удивлению, ребят быстро отчислили. Саша ушёл служить в армию и на два года выпал из моего «кинопроизводства». В тот вечер, когда в его квартире на Мосфильмовской улице было организовано прощальное застолье для ближайших друзей, он сказал: «МГИМО – страшный гадюшник».
Когда началась свистопляска из-за попавшей в руки начальства фотографии с моими голыми однокурсниками, я понял, что хожу по лезвию ножа и что надо избавиться от всей «обнажёнки» в моих киноплёнках. Саша Стрельбицкий и его друзья попались на почти невинной эротике, а некоторые мои кинозарисовки были значительно откровеннее. И это были вовсе не сцены, органично вплетённые в сюжет фильма, это был просто секс. Мне нравятся тела, занимающиеся любовью, меня приводят в восторг изгибы возбуждённой женщины, это – высочайшее произведение природы в области пластического искусства. Правда, у меня ни разу не получилось то, чего я хотел добиться от такой киносъёмки, и фактически снимал то, что сегодня называется мягким порно. За это грозило не выдворение из института, а реальное уголовное наказание.
Я сжёг всё. В огне исчезли киноплёнки, негативы, фотографии, рисунки. В те дни я уничтожил даже то, что лишь намекало на телесную наготу. Но моё «воздержание», продиктованное осторожностью, не продержалась долго; искусство взвывало ко мне из глубины моего существа, из сердца, оно требовало свободы выражения мыслей и чувств. Можно ли удержаться в пределах «красных флажков», где всё тесно и неповоротливо, в то время как по другую сторону флажков видны безбрежные пространства и веет вольный ветер?
***
Мало кто теперь знает о «параллельном кинематографе». Да и раньше тоже мало кто знал. Я снимал фильмы, которые в советское время назывались «любительскими». Настоящие фильмы делались профессионалами, в производство настоящих фильмов вливались огромные деньги, настоящие фильмы выходили на большие экраны к широкой публике, а я снимал на домашнюю кинокамеру, мне помогали мои приятели-энтузиасты, мы делали наши фильмы для себя, не претендуя на широкий прокат. Профессиональный кинематограф – это работа, за которую создателям фильма платят деньги. Мы не зарабатывали деньги нашими фильмами, мы тратили собственные деньги, чтобы снять фильм, который никто не мог увидеть, кроме узкого круга наших друзей. Более того, каждый фильм существовал в единственном экземпляре, плёнка изнашивалась, покрывалась царапинами, рвалась, иногда терялась. Все мы где-то работали, и посвящали нашим (правильнее сказать, моим) фильмам значительную часть своего свободного времени.