Меня сильно разозлило выступление Бровмана. Нет, то, что он говорил, ме­ня совершенно не удивило и мало задело, ничего другого я не ожидал. Разозлило меня то, что Смирнов, не успев приехать, зачем-то пригласил его выступить с докладом, устроил весь этот цирк. И когда говорил Эсэс, я грубо перебил его репликой: надо все это или доказывать конкретно, или не говорить,— бросил я ему. Потом я пожалел, что не сдержался. Эсэс был явно растерян. Мне пока­залось, что он не уверен в том, что преподносит нам, даже не сумел себя, как это бывало иногда прежде, убедить, говорит с чужого голоса. И вообще возвра­щение в газету его не радует, скорее тяготит. Он уже не искрился энергией, ка­жется, газета лишалась главного мотора, ведь от него многое зависело, ему при­надлежало последнее слово. Все это было печально.

«Самый лучший в мире читатель»

Но «нужно жить и исполнять свои обязанности». И мы искали щели, что­бы как-то продолжить то, что считали главным делом,— повышение планки эстетической требовательности. Расширили затеянную раньше серию статей о ма­стерстве классиков — запомнились статьи Е. Добина «Деталь и подробности», A. Белкина «Чудесный зонтик (об искусстве художественной детали у Чехова)», B. Берестова «Судьба девяностого сонета», К. Ваншенкина «Преимущественно о рифме». Статьи были хороши. Но в газете подобные просветительские матери­алы могли быть лишь дополнением к дерзким атакующим выступлениям по сов­ременной литературе, должны были поддерживать их авторитетом высокой клас­сики. А так как все меньше на полосы пробивалось таких статей о текущей ли­тературе, обращение к классике отдавало вегетарианством.

Однако мы нащупали еще одну литературную проблему, которая представ­лялась нам общественно важной, была остра и добавляла столь нужный газете, чтобы удерживать внимание читателей, перец. Проблема эта тогда уже носилась в воздухе. Речь идет о взаимоотношениях читателей и литературы. Когда заслу­женный рабочий или передовая доярка наделялись правом решающего слова в де­лах литературы и искусства, простая мысль о том, что читатели бывают разные, отличаясь уровнем культуры, широтой кругозора, воспитанностью вкуса, что мно­гим из них не учить, а учиться надо,— эта простая, элементарная мысль в обще­стве, потерявшем представление о здравом смысле, с большим трудом пробива­ла себе дорогу через многолетние завалы демагогии и мифов.

Неслучайно у Хрущева такой взрыв негодования вызвала ироническая фраза Виктора Некрасова о седоусом рабочем, который изрекает по всем вопросам абсолютные истины. Видно, Некрасов попал в очень чувствительное место — ведь седоусые рабочие, творение угодливых, льстивых литераторов, от имени на­рода вещали то, что решено было, как это называлось в начале прошлого века, «высшими правительственными местами». По обыкновению это были грозные одергивания и не подлежащие обжалованию приговоры. Большая почта, посту­павшая в газету, свидетельствовала, что у многих читателей воспитано чувство гегемона, они считают свое мнение непререкаемым и требуют самых крутых мер по отношению к тем, кто думает иначе. Миф о «самом лучшем в мире читателе», которому отдали дань многие — в том числе такой умный и трезвый человек, как Эренбург, не раз писавший о том, что у нашей литературы много слабостей, но зато замечательный читатель,— этот миф мы начали разрушать. И, кажется, не без успеха. А нынешнее время воочию продемонстрировало, каков он, этот самый лучший читатель, жадно набросившийся на низкопробные детективы, пор­нографию, хиромантию и т.д. и т.п.

С проблемой читателя так или иначе мы сталкивались чуть ли не каждый день. Но по-настоящему мы задумались над ней после одного случая, когда она проявилась в крайней, почти пародийной форме. Напечатана была подборка сти­хотворений Евгения Винокурова. Одно из них посвящено судьбе лошади. Элеги­ческое стихотворение о том, что век этого чудесного животного, с которым сто­летиями была связана вся жизнь человека, кончается:

Ракета, атмосферу прорывая,

Уйдет туда, где теплится звезда...

А ты, о лошадь, ты душа живая,

В наш сложный век исчезнешь без следа.

Можно ли было ожидать, что это совершенно невинное стихотворение вызо­вет шквал возмущенных откликов? В редакцию (и не только к нам, но и в дру­гие органы печати, а также, как говорили в пушкинские времена, «лицам, обле­ченным доверием правительства») пришло несколько десятков писем, обличаю­щих Винокурова и нас. В том числе демарш от маршала Буденного, главного авторитета в конных делах. Коллективные письма, резолюции собраний присла­ли чуть ли не все конезаводы. Одно я процитирую:

«Лошадь как сельскохозяйственное и транспортное животное, конечно, усту­пает в наше время свое место машине. Она уже не имеет сейчас такого громад­ного значения, как какие-нибудь 20—30 лет назад. К счастью, ушли навсегда те проклятые времена, которые описал Г. И. Успенский в своем рассказе «Чет­верть лошади», но забыть о том, что дала лошадь в прошлом, забыть, какую роль она сыграла в истории нашей страны, в победе революции, невозможно.

Конь-пахарь, конь-воин, конечно, ушел в прошлое, но чарующая прелесть русской тройки, захватывающее зрелище рысистых бегов и скачек, смелость, сила и удаль в народных конных играх, увлекательность многообразных видов конного спорта будут жить века и никогда не умрут.

Выступление Е. Винокурова на страницах вашей газеты не только бездарно и ложно, но и политически ошибочно, так как наше советское коневодство явля­ется одним из лучших в мире...»

И требование Винокурова наказать, письмо напечатать. Тринадцать подпи­сей и гербовая печать...

И нам пришло в голову: а почему бы не публиковать такого рода письма, в которых вульгаризаторство, опирающееся на официальные представления о за­дачах и месте искусства в общественной жизни, проявляется в крайнем, порой совершенно карикатурном виде? Разумеется, сопровождая их комментирующими заметками.

Письма мы получали такие, что нарочно не придумаешь. Когда в редакцию пришло послание кандидата наук (не биологических, не медицинских, это еще куда бы ни шло,— исторических!) Колпакова, призывавшего сжечь «Муху-цоко- туху» как вредное произведение, воспевающее переносчицу всевозможных опас­ных болезней, и набранное уже стояло в полосе, меня вызвал Косолапов:

— Вы уверены, что это не розыгрыш? Больно смахивает на пародию. Су­ществует этот Колпаков в природе, вы проверяли?

И я подумал: а вдруг действительно розыгрыш? Стали дозваниваться в Ду­шанбе, который был еще Сталинабадом, с трудом разыскали Колпакова, сотруд­ника одного из тамошних институтов, убедились, что он реальный человек. Кстати, его требование запретить сказку Чуковского некоторые читатели под­держали — взгляды эти даже в таком диком виде были распространены.

Важно было найти правильный тон для такого рода выступлений. Мы поня­ли, что вовсе не всегда надо высмеивать, клеймить, изобличать в невежестве и дурном вкусе авторов таких писем. Гораздо чаще надо вежливо, уважитель­но разъяснять ошибочность их взглядов. И доходит лучше, и проходит легче. И потому, что мы нащупали правильный тон, публикация этих материалов не влекла тяжелых для нас последствий. Начальство скорее всего относило эти по глубинной сути подрывные выступления к разряду активной работы с письма­ми читателей. Эта работа была любимым коньком отдела пропаганды, на важ­ность ее постоянно указывали, за это редакции постоянно жучили, какие бы ни проводились проверки, непременно учитывался этот показатель — сколько писем трудящихся опубликовано, сколько использовано. Вот почему все такие выступ­ления, как ни странно, сходили нам с рук. Читатели «Литературной газеты» тех лет помнят эту историю с «Мухой-Цокотухой», потому что она не была просто казусом, в ней было заключено очень серьезное содержание. Было напечатано несколько статей такого рода: Сарнова «Вреден ли «Том Сойер»?», Солоухина «В защиту поэзии (ответ читателю Евгению Хнычкову)», «Умеете ли вы читать?» и потом обзор откликов на эту статью под тем же названием — ее мы писали втроем: Рассадмн, Сарнов и я.

Но все это, по правде говоря, были уже арьергардные бои.

Последние дни

Рабочий день заканчивался, в редакции оставались считанные люди, ждали прессовых полос. Я зашел к Михмату, и тут неожиданно появился Эсэс:

— Ребята, вы скоро освобождаетесь? Поехали поужинаем.

Я поднялся к себе наверх, у меня были еще какие-то дела — на следующий день утром я улетал в Киев. Когда минут через двадцать я спустился к Михма­ту, мне показалось, что он помрачнел, какая-то тень легла на его лицо. Но по­том это впечатление рассеялось. В «Праге» Михмат весело рассказывал байки, мы с Эсэсом тоже, о редакционных делах не говорили.

Это был хороший вечер, мы славно посидели. Когда попрощались с Эсэ­сом, задержав меня, Михмат сказал:

— Ты должен знать. Сегодня он нас с тобой заложил Поликарпию. Наша песенка спета. Я в ближайшее время уйду из газеты. Придется уйти и тебе. Так что начинай подыскивать работу.

— А он сам? Неужели он думает, что откупится, уцелеет?

Михмат пожал плечами...

Вспоминая тот вечер, я пытаюсь понять, зачем Эсэс пригласил нас на ужин. Видимо, приехал он в газету прямо со Старой площади после тяжелого разгово­ра с Поликарповым, который ротребовал убрать из газеты «смутьянов». Может быть, сначала хотел рассказать нам об этом разговоре за ужином, а потом, по­ка я возился у себя, выложил все Михмату. А кроме того, наверное, хотел с нами таким образом заранее попрощаться — ведь лучшие проводы, когда не думают, не говорят о расставании. Может быть, он и сам тогда уже решил ухо­дить из газеты, но не захотел или не отважился уйти демонстративно, хлопнув дверью...

Я не раз резко спорил и даже ругался с Сергеем Сергевичем. Но не таил на него зла — и тогда, даже в тот вечер, когда узнал, что он сдал нас на съеде­ние Поликарпову, и нынче, когда вспоминаю о нем через много лет. Конечно, он не представлял, что ждет его в газете, в какие тиски он попадет. Быть может, ес­ли бы он не поддавался так давлению Поликарпова, нам бы больше удалось сде­лать. А может быть, нас прикончили бы гораздо раньше. Кто знает, что сегодня гадать! Так или иначе игра была проиграна.

И все-таки кое-что нам удалось сделать. Мне кажется, мы продемонстриро­вали, особенно на первых порах, какой может бытъ газета, если дать ей немного свободы, как оздоровляюще действует на литературный климат повышение ху­дожественных критериев. В этом была немалая заслуга Сергея Сергеевича,— в оживлении газеты, в преодолении заскорузлой многолетней рутины.

Лет пять тому назад в электричке я слышал, как два немолодых человека говорили о войне. Один из них упомянул Смирнова.

— Это какой же Смирнов?

— Брестский.

Чтобы написать не очень большую книгу «Брестская крепость», потребовались упорный труд и высокое мужество. Надо было по крупицам собрать сведе­ния об обороне крепости, разыскать участников этой героической и трагической эпопеи — иногда это было почти то же самое, что отыскать иголку в стоге сена,— разговорить их, а их военная и послевоенная одиссея приучила не боль­но откровенничать. А главное, подходы к этой теме были так густо заминиро­ваны, что оставляли мало шансов на успех. Требовалось преодолеть официаль­ное отношение к сорок первому году как к вромени, о котором лучше не писать,— надо о победах, а не о поражениях. И уж тем более нечего заниматься людьми, побывавшими в плену,— на них лежит несмываемое пятно, как опреде­лил генералиссимус, «плен — измена родине», кто знает, как они попали в плен, и кто может поручиться, что они вели себя там достойно. Человек, прошедший через плен, автоматически оказывался под подозрением, подвергался разного рода дискриминации, если вообще не попадал за колючую проволоку. Смирнов своей книгой первым поставил под сомнение утвердившуюся презумпцию винов­ности военнопленных, первым отважился двинуться через это минное поле.

Если бы я писал очерк о Сергее Сергеевиче Смирнове, я бы обо всем этом рассказал подробно, а его работа в «Литературной газете» стала бы лишь одним эпизодом его жизни, увы, не самым счастливым, не самьш удачным, и заняла бы в очерке скромное место. Но что поделаешь, я пишу воспоминания о «Лите­ратурной газете», именно там судьба свела меня с Сергеем Сергеевичем...

Ушел из газеты Михмат, как было сообщено на летучке, «в связи с личны­ми творческими планами». Вскоре после этого Косолапов отправил меня в до­вольно продолжительную командировку. Поездка была в основном развлека­тельной: Баку, Ереван, Тбилиси, читательские конференции, выступления по местному радио и телевидению, одно писательское застолье, переходящее в дру­гое. И компания подобралась приятная: Белла Ахмадулина, женские и поэтиче­ские чары которой действовали неотразимо в любой аудитории, Сергей Орлов, единственный среди нас трезвенник, опьянявшийся гипотезами о «пришельцах», Георгий Радов, вполне демократично руководивший нами, в Ереване к нам при­соединился Константин Серебряков, благодаря которому мы попали в мастер­скую Сарьяна, в Тбилиси — Булат Окуджава. Конечно, они вполне могли обой­тись без меня, похоже, что Косолапов просто решил на какое-то время убрать меня из редакции, чтобы не мозолил там глаза. Впрочем, это ничего уже изме­нить не могло...

Я был рад возможности посмотреть новые края, а главное на какое-то вре­мя отключиться от редакционных дел. Работать стало совсем трудно. Литерату­рой никто в руководстве газеты не занимался, место Михмата — зама главного по литературе и искусству — оставалось вакантным. Эсэс почти не бывал в га­зете. Косолапов разрывался от множества дел. Редакцию все больше прибирал к рукам Олег Прудков, старавшийся во избежание неприятностей всякими прав­дами и неправдами свести литературу на страницах газеты к минимуму.

Последняя редколлегия, на которой я присутствовал уже фактически в ка­честве «вольнослушателя», все знали, что я ухожу, произвела на меня самое мрачное впечатление. Обсуждался план работы на первые месяцы 1961 года. Газету уже подписывал как и. о. главного редактора Косолапов, Бондарев был в отпуске, от раздела выступал Феликс Кузнецов, сдававший под натиском ред­коллегии позиции. Все дружно дули в одну — поликарповскую — дуду.