Всем хочется избежать затруднений, а больничному начальству не хочется неприятностей, размышлял я наутро, одевшись и спеша позавтракать, прежде чем сестра Демпстер начнет надо мной хлопотать. Специалисты вовремя не выявили внематочную беременность, ставшую причиной смерти пациентки, которая несколько часов провела в отделении неотложной помощи, а молодой врач этого отделения проявил непозволительную халатность и непрофессионализм, прилюдно обозвав меня лжецом и обвинив в изнасиловании. Может быть, сами врачи считали, что Карин можно было спасти и что я считал так же, а значит, намерен доставить им большие неприятности. Они же не знали того, что было известно мне: спасти Карин не мог никто, а так называемое трагическое стечение обстоятельств на самом деле таковым не являлось. И уж тем более они не знали, что я, как и они сами, по целому ряду причин жаждал скорейшего завершения разбирательств по данному делу, с как можно меньшим количеством вопросов.

Нет, никто не станет затруднять рассмотрение дела. Однако же у коронера и у полиции может быть другое мнение. Как же объяснить все то, что произошло с Карин?

Я остро ощущал свою моральную и физическую беспомощность. Перебинтованное запястье мешало принять ванну, царапины на щеках не позволяли побриться. Ободранные пальцы болели, так что я не мог ни застегнуть пуговицы на рубашке, ни завязать шнурков. Сам себе я казался неухоженным и расхлябанным, хотя, естественно, это не имело никакого значения.

Утро выдалось пасмурным, холодный дождь стучал в окна. В девять утра маменька ушла покупать мне плащ, потому что мое пальто загадочным образом исчезло из чемодана.

Брайан Лукас приехал в четверг вечером, и мы с ним беседовали около часа. Мой поверенный, человек застенчивый и малообщительный, предпочитал оформлять документы о передаче имущества и составлять завещания, а не выступать в суде. Тем не менее он ясно представлял трагические обстоятельства случившегося и, горя желанием помочь, подтвердил, что врачебного заключения и результатов вскрытия будет более чем достаточно для того, чтобы снять с меня любые обвинения. Он нерешительно предложил мне подготовить рассказ о том, почему мы с Карин приехали на пустынный пляж и что там произошло, но я отказался, притворившись, что уверен в себе и не желаю лишний раз вспоминать о случившемся, а предпочитаю дать показания коронеру. Брайан не стал настаивать: мы с ним не были близкими приятелями, а в данных обстоятельствах ему не хотелось выпытывать у меня щекотливые подробности интимного характера.

– Что ж, если вы уверены… – смущенно сказал он и, выслушав мой утвердительный ответ, добавил: – Решайте сами. С юридической точки зрения вам абсолютно не о чем беспокоиться. – Возможно, он считал, что таким образом устранялся от того, что его клиент и сам толком не мог объяснить.

В общем, от так называемой консультации было мало толку. Я провел в больнице три дня и все это время, сокрушенный гнетущим чувством невосполнимой потери, с ужасом вспоминал пережитое. Я не мог ни на чем сосредоточиться, а тем более думать о будущем. Иногда я ловил себя на том, что рыдаю, но не помнил, когда начал рыдать. Как все глубоко скорбящие люди, я переживал свое горе в одиночестве. Мир замкнулся, поблек и зачах, потому что я утратил к нему интерес и больше ни на что не надеялся. В беседах с окружающими, даже с маменькой, моя скорбь воздвигала невидимый барьер, и никакое сочувствие не могло его сокрушить.

Никогда прежде я не был так несчастен.

Я сидел на кровати и ждал прихода маменьки, жалея, что не воспользовался предложением доктора Фрейзера отсрочить заседание на три дня. За это время я бы наверняка успел сочинить убедительное объяснение для коронера. Впрочем, я сознавал, что это невозможно. Мы с Карин расстались на пляже. Сначала обнаружили ее, в беспамятстве и при смерти, а потом полицейские нашли меня, изувеченного и в невменяемом состоянии. Более того, медицинское освидетельствование подтверждало рождение ребенка. Вполне возможно, коронер решит, что мне известно что-то еще, о чем следует знать и полиции. Почему вы ее бросили, мистер Десленд? Почему?

– О Карин, – прошептал я, закрыв лицо ладонями. – Помоги мне!

Тянулось время. С улицы доносилась песня дрозда. Я подступил к окну, стал глядеть, как дождь накрапывает на асфальт, да так и простоял до тех пор, пока не настало время выходить.

На расследование мы пошли вместе: Лукас, маменька, мы с Тони (он приехал рано утром и привез мне костюм и рубашку) и сестра Демпстер, которая присоединилась к нам в последний момент, объяснив, что ей велели сопровождать меня «на всякий случай». Судя по всему, больничное начальство обошлось со мной, как милосердные разбойники, но они знали, что делают.

Коронерское расследование проходило в полицейском участке. У входа два типа в плащах и с записными книжками пытались со мной заговорить, но Лукас, заранее разведав обстановку, провел нас прямиком в зал заседаний.

Помещение оказалось большим, похожим одновременно и на лекционную аудиторию, и на конференц-зал. Пасмурным утром в нем было темно и мрачно. Посредине стоял стол коронера, а справа и слева от него были расставлены три или четыре ряда деревянных скамей, будто в церкви. На одной из скамей уже сидел доктор Фрейзер с незнакомым мне пожилым человеком. Фрейзер с улыбкой кивнул мне, и мы заняли места между ним и группой полицейских, среди которых были и те, кто во вторник утром привез меня в больницу. Судя по всему, распорядители хотели, чтобы в зале собрались все непосредственные участники событий, прежде чем впускать представителей прессы. Наконец типы в плащах и еще два или три человека, явно журналисты, расселись на скамьях напротив. Немного погодя в зал вошел коронер, и все присутствующие встали.

Коронер, худощавый человек лет пятидесяти, с проседью, в очках без оправы, был бодр и внимателен, чем-то напоминая муниципального чиновника или управляющего банком. Ни на кого не глядя, он негромко произнес: «Садитесь, пожалуйста», занял свое место и с минуту сидел молча, аккуратно раскладывая на столе бумаги и делая записи в какой-то ведомости. Наконец он оторвался от своих занятий и осведомился:

– Сегодня пасмурно, но, может быть, все-таки обойдемся без света?

Возражений не последовало.

– Мистер Алан Десленд присутствует? – продолжил коронер.

Я снова встал и ответил:

– Да, сэр.

– Мистер Десленд, как я понимаю, вы согласны на безотлагательное проведение заседания и отказываетесь воспользоваться предложенной вам отсрочкой до следующей недели. Вы это подтверждаете?

– Да, сэр.

– Я также понимаю, что вы понесли тяжелую утрату и что наше расследование может выявить подробности, которые усугубят ваше горе. Я постараюсь свести их к минимуму. Надеюсь, что так же поступят и прочие участники разбирательства. Если ваше самочувствие ухудшится, то по вашей просьбе я прерву слушание дела.

Все это он произнес вежливо, но бесстрастно, явно заботясь лишь о том, чтобы впоследствии никто не мог обвинить его в несоблюдении декорума. Я понял, что он – весьма прагматичный человек, готовый соблюсти все приличия, однако же не упустит ничего существенного. Что ж, может, оно и к лучшему. От милосердия я опять расклеюсь, вот как при докторе Фрейзере.

– Благодарю вас, сэр, – сказал я и сел на место.

– А теперь попрошу всех участников разбирательства представиться поименно. Давайте начнем с полицейских.

Нахлынувшая тревога туманила мне мысли. Казалось, от голосов свидетелей зал заседаний раздувается, как воздушный шар. Я боялся, что он вот-вот лопнет, и тогда… Я прикусил палец и невидящими глазами уставился на журналистов.

Коренастый молодой человек в коричневом костюме, один из полицейских, встал, назвал свое имя – Мартин Симс – и принес присягу:

– …Правду, всю правду и ничего кроме правды.

Он начал рассказывать о том, как девятого июля, во вторник утром, по дороге на работу заметил Карин, бредущую по обочине. Он говорил запинаясь и с трудом подбирая слова, поэтому его показания вскоре превратились в ряд вопросов и ответов, которые аккуратно записывались.

– Она была одета?

– Нет, сэр.

– На ней вообще ничего не было?

– Совершенно верно, сэр.

– Она была расстроена?

– Да, сэр. Еще как.

– Она плакала?

– Да, сэр. Ну, вроде того.

– Она была испугана?

– Да, сэр.

– Как по-вашему, чего она боялась?

– Ну… Вроде бы да, боялась чего-то. Или кого-то, сэр. Она же убегала… ну, как могла.

– Она что-нибудь сказала?

– Нет, сэр, ничего понятного. То есть она, конечно, лепетала на каком-то чужестранном языке, только я не понял ни слова. И все как-то путано.

– У нее были раны или синяки?

– Нет, сэр, я не заметил.

– А кровь была? В интимных местах?

– Нет, сэр. Крови я не видел.

– А обручальное кольцо на ней было или нет?

– Нет, сэр, кольца точно не было.

Затем он рассказал, как укутал ее в свое пальто и отвез в больницу. Дальнейших вопросов ему задавать не стали, и он покинул зал заседаний.

– Старший инспектор, значит, с миссис Десленд полиция больше дела не имела? – спросил коронер.

– Совершенно верно, сэр. Только констебль Тэтчер проводил мистера Десленда в палату миссис Десленд и какое-то время пробыл с ним.

– Что ж, в таком случае давайте выслушаем показания медицинских работников, – объявил коронер, вопросительно оглядев присутствующих.

Доктор Фрейзер встал.

Его привели к присяге, и коронер спросил:

– Доктор Фрейзер, вы осматривали эту несчастную женщину сразу после того, как ее доставили в отделение неотложной помощи?

– Нет, сэр, – ответил Фрейзер. – Осмотр производил мой коллега, доктор Притчард. К сожалению, срочные дела не позволяют ему присутствовать на сегодняшнем заседании. Я – главный консультант-гинеколог в больнице, и, с вашего позволения, сэр, мы с доктором Салливаном, главным патологоанатомом, предоставим вам полный отчет о случившемся. От имени всего персонала больницы. Вы, конечно же, понимаете, что, с практической точки зрения, неразумно отрывать других врачей от работы. Позвольте добавить, что я лично осматривал миссис Десленд незадолго до ее смерти и готов изложить вам полную клиническую картину.

Коронер уставился в свои записи, обдумывая услышанное. Лукас нетерпеливо шевельнулся, готовясь встать, но я, коснувшись его руки, прошептал:

– Все в порядке.

– Необходимо настоять на присутствии врача из отделения неотложной помощи, – шепотом ответил он. – Вы же сами говорили, что он с вами дурно обращался и обвинил в избиении и изнасиловании жены. Коронера следует об этом уведомить.

– Нет, Брайан, не стоит. Прошу вас.

Помедлив, он вздохнул:

– Что ж, как вам угодно.

Коронер взглянул на нас:

– Значит, доктор Фрейзер даст показания от имени больничного персонала. У кого-нибудь имеются возражения?

Лукас помотал головой.

Доктор Фрейзер рассказал о шраме от эпизиотомии и о том, что это означает; упомянув о предыдущих родах, он перешел к объяснению инфицирования маточных труб, внематочной беременности и трудностях диагностирования внутреннего кровоизлияния у пациентки с неизвестной историей болезни и вдобавок неспособной отвечать на вопросы. Меня замутило от подступившего страха. Казалось, тело Карин, оскверненное болью, на виду у всех распростерлось в зале заседаний, будто заброшенный храм, где двери сорваны с петель, растресканные плиты усыпаны сухим пометом, а ветер сметает жухлую листву к заляпанным грязью стенам… Я зажмурился и мысленно воззвал: «О Карин, останови их! Умоляю, останови! Скажи, как мне все это прекратить?!»

Маменька легонько коснулась моей руки и прошептала:

– Может быть, уйдем, сынок?

– Значит, наружного кровотечения не наблюдается? – осведомился коронер.

– Совершенно верно, сэр. Никаких внешних признаков кровоизлияния может не быть в течение долгого времени. Вот как в этом случае. Кровотечение было внутренним, полостным, кровь из разорванной фаллопиевой трубы скапливалась в брюшной полости.

– Алан, давай выйдем!

– И как же наступила смерть?

– Ничего страшного, – сказал я, утирая испарину со лба. – Со мной все в порядке.

– В данном случае, во вторник вечером, вскоре после того, как меня вызвали осмотреть пациентку, произошло то, чего я и опасался. Обширное внутрибрюшинное кровоизлияние и маточное кровотечение без видимых наружных признаков. По моему мнению, пациентка испытывала сильные болевые ощущения, и ей вкололи обезболивающее. Вскоре ее состояние резко ухудшилось, кровяное давление упало, температура понизилась, пульс стал нитевидным. Мы сделали ей переливание крови и провели весь комплекс реанимационных процедур, но спустя два часа наступила смерть. Очень трагический случай, сэр.

Коронер что-то записал.

– А теперь, доктор Фрейзер, позвольте напомнить, что вы все еще под присягой, поэтому советую вам с абсолютной честностью и прямотой ответить на мой следующий вопрос. Как по-вашему, можно ли было предотвратить трагическую смерть миссис Десленд?

«Нет! – едва не выкрикнул я. – Ее смерть была неотвратима! Ох, идите все к чертям и оставьте нас с Карин в покое!»

– В подобных случаях я всегда задаюсь таким вопросом, – медленно произнес доктор Фрейзер. – Видите ли, сэр, врачи ничем не отличаются от прочих людей. Нам часто приходится иметь дело со сложными заболеваниями, не поддающимися лечению. К сожалению, погрешности неизбежны. Следует заметить, что внематочная беременность протекает по-разному у разных пациенток. В некоторых случаях, особенно при ранней диагностике, она не смертельна. А в таких случаях, как этот, когда в медицинское учреждение пациентка попадает в невменяемом состоянии, а ее фаллопиева труба уже сильно повреждена, то вероятность смертельного исхода очень высока. Ничего больше я добавить не могу.

Коронер задал ему еще несколько вопросов, а потом пригласил Салливана дать показания о результатах патологоанатомической экспертизы, но их я уже не слушал. Сестра Демпстер молча вручила мне две таблетки и воду в пластмассовом стаканчике. Таблетки я принял без колебаний, – кажется, это был валиум, не знаю. «Карин, я здесь, – думал я. – Я тебя не покину. Я страдаю с тобой, любовь моя. Я всегда буду с тобой».

Когда я снова посмотрел на коронера, показания уже давал полицейский. Я прислушался. Какие-то глупости: вызов, поступивший в полицейский участок – отправлен наряд полиции – мистер Десленд – заросли ежевики – ссадины и царапины – невменяемое состояние. Все это было мне известно. Но вот дальнейшего я не ожидал.

– И что она сказала?

– Пострадавшая говорила по-немецки, сэр, и мистер Десленд, любезно ответив на мой вопрос, объяснил мне, как переводятся ее слова.

– Какие слова?

– «У меня не было жалости», сэр.

– Но под присягой вы не можете объяснить, что означали ее слова?

– Нет, сэр.

– Что ж, в таком случае благодарю вас, констебль.

Наступила пауза, которая постепенно превратилась в антракт, пока коронер, склонившись над столом, изучал свои заметки, вносил в них какие-то поправки и долго что-то писал на новом листе бумаги. Напряжение в зале снизилось, присутствующие начали негромко переговариваться. Два журналиста вышли, еще один, повернувшись к окну, точил карандаш.

«Доктор Фрейзер – очень гуманный человек, – подумал я. – Наверное, он наблюдал за смертью Карин, зная, что ничего больше не может сделать, и терзался от отчаяния, вот как я сейчас».

Наконец коронер выпрямился, оглядел присутствующих и официальным тоном призвал всех к порядку.

– А теперь продолжим наши слушания, – негромко произнес он.

Дождавшись полной тишины, он посмотрел на меня:

– Мистер Десленд, позвольте объяснить вам мои обязанности в настоящем разбирательстве. Как вам известно, моей первоочередной задачей является расследование причин смерти вашей жены. Мне уже ясно, что ее смерть вызвана естественными причинами, и этого никто оспаривать не станет. Но я также обязан расследовать обстоятельства, которые привели к ее смерти, а они, должен признать, весьма необычны. Более того, рядовые граждане сочтут их неординарными. Смею вас заверить, что у меня нет ни малейшего желания усугублять ваши страдания, однако же, надеюсь, вы согласитесь, что лучше, если я сейчас предоставлю вам возможность ответить на мои вопросы, чем если они останутся без ответа и станут впоследствии предметом пересудов и огульных домыслов.

– Да, сэр.

Он кивнул.

– В таком случае прошу вас рассказать, что в то утро произошло между вами и вашей женой. При этом попрошу вас обратить особое внимание на несколько возникших у меня вопросов – вам будет предоставлена возможность ознакомиться с ними в письменном виде, но сначала я должен объяснить их присутствующим. Надеюсь, вы понимаете, мистер Десленд, что вас ни в чем не обвиняют. Я просто собираю информацию.

– Да, сэр.

– Во-первых, позвольте напомнить присутствующим, что вы с женой проживаете в Ньюбери и во вторник утром прибыли в наши края на машине. За сто миль от дома. Судя по всему, вы выехали очень рано. Не знаю, планировали ли вы это путешествие заранее и какова была его цель. Но когда полицейские связались с вашим магазином, то ваша сотрудница сказала, что вы не предупреждали ее о своем отсутствии и вас ожидают на работе. Мне хотелось бы получить ваши объяснения по этому вопросу. А во-вторых – заранее прошу прощения, мистер Десленд, но мои обязанности вынуждают меня расследовать поступки весьма личного характера, – судя по всему, вы с женой совершили половой акт на пляже. Разумеется, там не было никого, кроме вас, но некоторые сочтут весьма странным такое поведение супругов, при условии что у вас есть собственный дом и все возможности для интимного уединения. Далее, примерно в это же время с пальца вашей супруги исчезло обручальное кольцо, – как я понимаю, оно обнаружилось у вас, вместе с ее венчальным кольцом. Затем, по невыясненной причине, вы с ней расстались. Любой здравомыслящий человек, беспристрастно рассматривая ситуацию, подумает, что это довольно странно. Естественно, возникает вопрос: что привело к расставанию и как вышло, что мистер Симс обнаружил миссис Десленд на обочине, без одежды, напуганную, в истерическом состоянии и в беспамятстве?

Потупившись, я чувствовал, что ко мне обращены взгляды всех присутствующих.

– Далее, примерно час спустя, после того как миссис Десленд доставили в больницу, полицейские, обыскивая местность, обнаружили вас, мистер Десленд, израненного и исцарапанного… погодите-ка, вот, по словам констебля Тэтчера, «с лицом, опухшим от ожогов крапивы». А когда полицейские сообщили вам, что ваша жена в тяжелом состоянии, вы ответили: «Знаю». Разумеется, сама миссис Десленд была не в состоянии объясниться, поэтому остается неизвестным, что именно произошло. Но мы с вами знаем, что, когда вы с констеблем Тэтчером выходили из ее палаты, ваша супруга произнесла по-немецки: «У меня не было жалости». Конечно же, нам это известно только с ваших слов, и вы, возможно, пожелаете опровергнуть это заявление. Но если вы не станете его опровергать, то мне хотелось бы узнать, что именно имелось в виду. Означает ли эта фраза: «Я не выказывала жалости» или же «Мне не выказывали жалости»?

Он умолк, окинул меня внимательным взглядом, а потом взял со стола листок и протянул нам. Брайан Лукас положил листок передо мной.

– Что ж, мистер Десленд, это всего лишь мои соображения, а не вопросы, требующие обязательных ответов.

«Его сдержанность – весьма эффективный прием, – подумал я. – Она оплетает тебя легкой и прочной сетью, из которой не выбраться».

– Вы в полном праве ответить на все или только на некоторые из поставленных вопросов или вообще ничего не отвечать. Возможно, мне следовало уведомить вас об этом ранее, но, полагаю, вы сможете принять решение на основании моих разъяснений.

Я на миг отвлекся, потому что дверь распахнулась. На пороге показалась молодая женщина в промокшем плаще; лицо ее скрывал клеенчатый капюшон. Она показала служителю какое-то удостоверение, тихонько скользнула в зал, села на скамью у входа, вынула из сумочки записную книжку и склонилась над ней.

Коронер, не дождавшись от меня ответа, негромко напомнил:

– Так что же, мистер Десленд, вы будете давать показания?

Я молчал, не отрывая взгляда от женщины. Она была мне незнакома и в то же время знакома; так караульные в ночи, остановив кого-то у ворот, не сразу признают в нем своего военачальника, так путник, изнемогающий от усталости и горя, не сразу признает случайного знакомого, бредущего навстречу. Сердце мое лихорадочно забилось. Я не верил своим глазам и больше не слышал коронера.

– Вы будете давать показания, мистер Десленд?

Женщина улыбнулась и, поднеся палец к губам, подняла голову и посмотрела прямо на меня. Карин!

Ну конечно же, она не бросила меня в беде! Все стало легко и просто. Я знал, где нахожусь и что должен сделать. Сущий пустяк – объяснить, что произошло. Разумеется, все эти недоумевающие, ограниченные люди, обитатели низшей ступени бытия, не смогут понять, что случилось. Им не выпало счастья быть знакомыми с Карин, а потому они достойны всяческого сожаления. Я им все объясню, снисходительно, но вежливо. С теми, кто не имеет, приходится изъясняться притчами, потому что слыша они не слышат и не разумеют. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным. Подумать только, они воображают, что им удастся поймать Карин в свои дырявые сети! Что ж, как только они удовлетворят свое любопытство, мы с ней уйдем.

– Да, сэр, – ответил я и, не сводя глаз с Карин, принес присягу. – Я очень признателен вам, сэр, за предоставленную мне возможность рассказать, что произошло на пляже. Должен сказать, что я делаю это ради своей несчастной жены. Я не стану говорить о том, как глубоко скорблю, поскольку боюсь, что некоторые – к вам это ни в коей мере не относится, сэр, – могут решить, что я бесстыдно пользуюсь своим горем. Однако же я скорбел бы горше, если бы у меня не было возможности заверить присутствующих, что в тот роковой день мы с женой не ссорились и не обидели друг друга ни словом, ни тем более делом. Ничего подобного не было.

Я сразу понял, что коронер оценил мою уверенную, дерзкую манеру изъясняться. Карин с легкой улыбкой одобрительно кивнула, и я продолжил:

– Поэтому сейчас, сэр, я постараюсь исполнить вашу просьбу и своими словами изложу, что именно произошло.

– Благодарю вас, мистер Десленд.

– Видите ли, сэр, мы были женаты чуть больше шести недель. Должен заметить, поскольку об этом уже упоминалось, что, прежде чем мы познакомились, у нее был ребенок. К сожалению, он умер, незадолго до нашей встречи, и я, естественно, старался помочь ей справиться с утратой. Поэтому мы оба очень обрадовались, узнав, что она беременна. Моя жена отличалась импульсивным и, не побоюсь этого слова, страстным характером. Некоторые назвали бы ее поведение непредсказуемым. Да, ей были свойственны внезапные причуды. А я… признаюсь, сэр, что мне доставляло удовольствие ей потакать, и не только потому, что я ее любил, но еще и потому, что ее причуды весьма благоприятно отражались на наших совместных занятиях, а именно на поиске, приобретении и продаже старинного фарфора и керамики. Как вам известно, я профессиональный антиквар. Сфера моих интересов – керамические изделия. Хотя моя жена была новичком в этом деле, за короткое время она прекрасно зарекомендовала себя и по собственной инициативе приобрела несколько весьма ценных предметов. То есть, сэр, я пытаюсь объяснить, что не противился ее так называемым причудам, поскольку всецело доверял ее врожденному чутью.

Я поглядел на Карин, словно спрашивая: «Ну и как тебе?» – и прочел в ее взгляде: «Прекрасно, мы скоро будем вместе».

– Да, мистер Десленд, понятно, – официально, но в то же время сочувственно отозвался коронер.

– Мне следует упомянуть, сэр, что, как я уже говорил доктору Фрейзеру в больнице, моя жена не хотела проходить медицинский осмотр прежде, чем будет совершенно уверена в беременности. Я не стал возражать, поскольку догадывался, что так поступают многие женщины, ведь редко кто задумывается о возможности внематочной беременности.

Карин жестом велела мне сбавить тон. Я сразу ее понял, умолк и посмотрел на лежащие передо мной бумаги, словно бы собираясь с мыслями. В зале воцарилась тишина.

– В понедельник вечером моя жена по непонятной причине разволновалась и сказала, что ей хочется на несколько дней поехать к морю, и добавила, что в поездке у нас будет возможность поискать образцы старинного фарфора. Позвольте напомнить, что ей нравилось делать все по-своему и совершать внезапные, необъяснимые на первый взгляд поступки. Она предложила выехать из дома очень рано, чтобы избежать заторов на дорогах, и я согласился, решив, что днем позвоню в магазин и предупрежу сотрудников о нашем отсутствии. Зная, что в окрестностях много гостиниц, я не озаботился забронировать номер заранее. Однако же больше всего она хотела поехать к морю. Она любила море и тосковала по нему, поэтому мы сразу поехали на пляж. Моя жена не водила машину, поэтому всю дорогу за рулем был я. К сожалению, я плохо спал, как часто бывает, если приходится рано вставать, поэтому, когда мы подъехали к пляжу, очень утомился. Тем не менее путешествие меня радовало. Мы оба были в прекрасном настроении.

Карин лукаво смотрела на меня, будто ей не терпелось услышать, что я скажу дальше. Я пристально поглядел на нее, надеясь мысленно услышать подсказку. Коронер терпеливо ждал продолжения.

– Моя жена, как и я сам, очень хорошо плавала. Утро выдалось пасмурным, но на море был полный штиль, и она предложила нам искупаться. Мне не очень хотелось плавать, потому что вода наверняка была холодной, но моя жена, опять же со свойственной ей импульсивностью, разделась донага. Как вы верно предположили, сэр, на пляже не было ни души, и, как вам известно, мы предались любовным утехам. По-моему, в подобных обстоятельствах так поступили бы многие, давая выражение своим естественным чувствам.

– Подробности можно опустить, мистер Десленд.

– Благодарю вас, сэр. – (Карин, безмолвно смеясь, коснулась безымянного пальца левой руки.) – Видите ли, иногда моей жене нравилось оставаться совершенно нагой – как говорится, в чем мать родила. А еще иногда она любила притворяться, что мы не женаты. Поэтому она сняла свои кольца, и обручальное, и венчальное, и отдала их мне.

Судя по всему, мое заявление шокировало присутствующих. Кто-то неодобрительно прищелкнул языком. Коронер, сверкнув стеклами очков, сурово оглядел зал заседаний и произнес:

– Свидетель, демонстрируя необычайное самообладание, прилагает все усилия, чтобы без утайки сообщить нам правду. Присутствующим следует помнить об этом и воздержаться от оценок и комментариев. Надеюсь, мне не придется этого повторять. Продолжайте, мистер Десленд.

Карин поднесла сложенные ладони к уху, склонила на них голову и закрыла глаза.

– Благодарю вас, сэр. Так вот, потом… боюсь, потом я уснул на песке, сэр. Как я уже объяснял, меня утомила долгая дорога. Не знаю, как долго я спал, но, когда проснулся, моей жены рядом не было. Естественно, меня это обеспокоило. Ее вещи лежали на прежнем месте, но она сама исчезла. Вдобавок я еще больше встревожился, потому что… Понимаете, моя жена никогда не жаловалась на боль. Для нее было очень важно, чтобы никто, даже я, не знал, что ей плохо. Однажды она сильно обожгла руку о кухонную плиту и, хотя ей было очень больно, ни словом об этом не обмолвилась. Она не признавалась даже в головной боли и однажды сослалась на любимое присловье Георга Пятого: «Если мне суждено страдать, то я буду страдать как зверь, в одиночестве».

– Да-да, я что-то такое припоминаю… – сказал коронер.

– Поэтому позвольте мне предположить, что в то утро она ненадолго отошла – скорее всего, по малой нужде, – но у нее открылось кровотечение, которое, по словам доктора Фрейзера, сопровождается резкой, мучительной болью и шоковым состоянием. Она не стала меня будить, потому что, как я только что объяснял, ей это было несвойственно. Я бросился к машине, но моей жены там не было. Я начал ее звать и, не получив ответа, встревожился еще больше. Я обыскал все дюны, так ее и не нашел, и моя тревога переросла в… по-моему, сэр, со мной случился истерический припадок. Я испугался, что на мою жену напали… Потом мне показалось, что из зарослей ежевики тянется рука… Я побежал туда, и, естественно, весь исцарапался… а вдобавок пропорол себе запястье краем ржавой жестянки и потерял сознание. Позднее, когда я пришел в себя, то сразу понял, что моей жены нигде нет. Я выбрался из зарослей, тут-то меня и обнаружил констебль. Как вы понимаете, сэр, узнав, что жену доставили в больницу, я немного успокоился, а когда мне сообщили, что она в тяжелом состоянии, то я, вполне естественно, ответил, что мне об этом известно. Разумеется, в подобных обстоятельствах для полицейских мой ответ прозвучал подозрительно, но я их в этом не виню. Скорее всего, моя жена пыталась сказать что-то мистеру Симсу и от боли заговорила на родном языке, то есть по-немецки, что тоже вполне естественно.

Теперь я явственно ощутил, что все присутствующие на моей стороне. Интересно, что они скажут, когда мы с Карин рука об руку выйдем из зала? Я посмотрел на нее, однако она притворилась, что читает какие-то заметки в записной книжке. Что бы это значило, любимая?

– Все ясно, мистер Десленд, – с искренним сочувствием произнес коронер. – А то, что она сказала в больнице… «У меня не было жалости»… Вы можете объяснить, что значат ее последние слова?

Карин перевернула страницу записной книжки и продолжала читать, не отрываясь.

– Сэр, это цитата из стихотворения малоизвестного немецкого поэта… не помню, какого именно. Королева произносит эти слова, говоря о своем возлюбленном, который лишился сил, исполняя ее прихоти. – Я обвел присутствующих суровым взглядом. – Надеюсь, ни у кого не возникнет неодобрительных замечаний по этому поводу. Понимаете, сэр, это… это была наша сугубо личная шутка.

Воцарилось молчание.

– Благодарю вас, мистер Десленд, – сказал коронер. – Больше от вас ничего не требуется. Полагаю, вопросов ни у кого не осталось?

Женщина на скамье закрыла записную книжку, спрятала авторучку и подняла голову. Это была вовсе не Карин, а какая-то незнакомка. Не глядя на меня, она взяла сумочку и тихонько вышла из зала.

Малыш, заблудившийся в парке или среди ярмарочных балаганов, замечает вдали маму и радостно бросается к ней. Она оборачивается, и он вдруг понимает, что это не мама, а какая-то посторонняя женщина.

Я медленно опустился на свое место и внезапно осознал, что меня бьет дрожь, а с губ срывается невольный стон. Присутствующие, перешептываясь, уставились на меня.

Брайан Лукас встал и обратился к коронеру:

– Сэр, прошу прощения, но мой клиент исчерпал свои силы. Позвольте ему ненадолго покинуть зал, чтобы справиться с волнением и дождаться конца заседания.

– Да, конечно, мистер Лукас.

Мы с маменькой вышли из зала, а коронер вызвал следующего свидетеля, Тони, чтобы тот охарактеризовал мою репутацию и положение в Ньюбери. Служитель проводил нас в комнату для посетителей, где на пластмассовом столике лежали старые журналы и стояла ваза с букетом увядших роз. Маменька ласково погладила меня по голове и завела разговор о нашей счастливой жизни в Булл-Бэнксе.

Спустя четверть часа к нам присоединились Лукас и Тони, объявив о решении коронера: смерть от естественных причин и снятие с мистера Десленда всех обвинений в ненадлежащем поведении.

– Вы и без меня прекрасно обошлись бы, Алан, – добавил мистер Лукас. – Признаюсь, вчера меня немного беспокоили кое-какие подробности, но вы предоставили коронеру весьма убедительные объяснения и держали себя молодцом. Надеюсь, при необходимости вы и в дальнейшем прибегнете к моим услугам. Впрочем, сомневаюсь, что такая необходимость возникнет.

У входа в комнату для посетителей стоял служитель – наверное, для того, чтобы не пускать туда посторонних.

– Скажите, – спросил его я, – а женщина, которая…

Он удивленно посмотрел на меня. Я вовремя заметил, что к нам устремились репортеры, и сообразил, что мой странный вопрос могут неправильно истолковать.

– Ох, простите, я вас с кем-то спутал, – нашелся я.

Маменька снова взяла меня под руку, и мы вышли на улицу.

Вечером Тони отвез меня домой. Флик с Анджелой уже приехали в Булл-Бэнкс, и Флик убрала все вещи Карин. Сад сильно пострадал от недавней ночной бури, но Джек Кейн уже распилил сорванную ветром ветку ясеня на дрова и сложил их в поленницу во дворе. После ужина я немного почитал книгу о мейсенском фарфоре, а потом ушел в свою детскую спальню.

Дверь я оставил распахнутой и попросил Флик тоже не закрывать дверь, однако же спал крепким сном до самого утра.