Мы ехали на юг, и в двадцать минут седьмого добрались до Андовера. Карин молчала, не выказывая ни облегчения, ни шока от пережитого ночью, и сидела с закрытыми глазами, хотя по гордой посадке головы и редким движениям ясно было, что она не спит. Я не пытался с ней заговаривать, пребывая в некоей прострации из-за бессонной ночи и переутомления, но еще и потому, что мы с ней больше не нуждались в словах. Они ничего не выражали, да и сказать было нечего.

Страх, будто кошачья лапа над перепуганной мышью, продолжал терзать мое помраченное, измученное сознание. Изнемогая от усталости, я словно бы утратил способность чувствовать. Тем не менее под омертвевшим слоем ощущений скрывался еще один, и я смутно осознавал горькую безнадежность и предвидел грядущие невзгоды. По всей видимости, нас с Карин ничто не удерживало, и мы, как мыши, бросились наутек. Может быть, какая-нибудь случайность, некое чудо, лежащее за пределами нашего понимания, поможет нам спастись. И все же я, как мышь, с отчаяньем понимал, что чудесного спасения не будет. Знают ли мыши, что такое кот? Как они его воспринимают? В отличие от нас они не способны вообразить его живым существом, однако же лучше нас понимают, что он олицетворяет и, однажды оказавшись в его власти, иногда умирают неизувеченными. Вот так же и я, обессиленный и непонимающий, знал, что за нами по пятам следует неотвратимая беда.

Переутомление служило мне защитой от полного осознания того, что значит чек из сумочки; подобным же образом я прятался в ночи под одеяло, чтобы не слышать детского плача. И чек, и плач ясно говорили об одном и том же, а я лишь притворялся непонимающим. Впрочем, то, что я знал, больше не имело значения. Кот все уладит. Вот если бы это знание заставило меня бросить Карин… Но об этом я даже не задумывался. Мне суждена иная роль. У меня не было ни малейшего сомнения, что именно поэтому мы не едем за помощью в Бристоль, или к Тони, или к кому-нибудь еще. Мы с Карин вдвоем проживали этот день, точно так же как мы вдвоем пережили ночь, и мне оставалось лишь заботиться о ней и ждать.

Мы не обсуждали, куда едем. Без лишних расспросов я понимал, что, когда придет время, Карин, хоть и незнакома с окрестностями, сама назовет мне цель нашего путешествия. А пока мы, пусть и ненадолго, избавлены от страданий, поэтому не имеет значения, куда мы направляемся. Мы стали рыбами в мелком пруду.

На пока еще безлюдных улицах Андовера я сбросил скорость до пятнадцати миль в час, чтобы Карин осмотрелась и сказала, остановиться здесь или ехать дальше. Она с улыбкой посмотрела на меня, давая понять, что оценивает мою заботу:

– Не здесь. Нет, не здесь, Алан.

По Солсбери-роуд мы поехали мимо Анна-Вэлли и Абботс-Хилл. Без четверти семь показался шпиль кафедрального собора.

– Заедем в город? – спросил я.

– Ja, bitte. Только медленно.

Чуть дальше крупный фазан, гордый и равнодушный ко всему, будто павлин на лужайке, величаво переходил дорогу и даже не повернул головы, когда я притормозил, чтобы его не сбить.

– Он считает, что его никто не посмеет тронуть, – засмеялась Карин.

Я нежно поцеловал ее в щеку, и мы двинулись дальше.

В Солсбери, окинув взглядом тротуары с редкими прохожими и опущенные жалюзи витрин, Карин сказала:

– Не здесь.

Мы проехали мимо Хемэма, к Кранбурн-Чейс и Блендфорд-Форум. Машин на дороге стало больше, а люди уже стояли на автобусных остановках или с газетами в руках отходили от киосков.

– Не здесь, – сказала она в Блендфорде. – Не здесь, Алан. Ты так устал, бедняжка. Ничего, осталось совсем немного.

Для меня, измученного волнением и бессонницей, ее голос звучал звонкими переливами ручейка в папоротниках.

– Твой голос – как папоротники, – пробормотал я. – Ты такая красавица… Никто не…

– Я люблю наши поездки на машине, – сказала она. – А Белая Лошадь далеко отсюда?

– Да, очень далеко.

– Как я сразу не сообразила…

– Поедем туда, если хочешь.

– Нет. Одно желание я уже загадала. Второго не положено.

В восемь часов утра небо оставалось пасмурным и хмурым. Ясени вдоль дороги не шевелились, солнце не показывалось. Спустя полчаса мы добрались до предместий Дорчестера и переехали через реку Фром.

– Алан… – начала Карин.

Я молчал, ожидая, что она скажет дальше.

– Алан?

– Да, любимая?

– А до моря далеко?

– Миль десять, наверное. Я плохо знаю здешние места. Ты хочешь к морю?

– Ммм… – задумчиво протянула она. – Да. Хорошо бы к морю.

В начале десятого проселочными дорогами мы приехали на берег моря. Не важно, куда именно – куда-то на пустынные пляжи между Сидмутом и Портланд-Билл. На море был полный штиль; тихие серые воды под серыми небесами простирались до самого горизонта, ласковые волны легонько набегали на песок. Мы оставили машину на обочине и шли по прибрежным дюнам, подножья которых заросли крапивой, крестовником и колючими плетями ежевики. Нам никто не встретился, что, в общем-то, было понятно – день выдался непогожий, суливший дождь.

На краю пляжа мы остановились, глядя на безлюдные пески.

– Мы далеко от дома? – спросила она. – Ты очень устал?

– Миль сто, – ответил я. – А устал я не больше тебя. Я сделаю все, что ты хочешь, только скажи.

– Пойдем к воде.

Меня опять охватило ощущение нереальности происходящего. Я словно бы погрузился в транс. Море превратилось в безбрежное поле, темная пелена туч нависла над песком, и даже крики чаек не нарушали тишину. Солнце пропало, и ветер пропал, и всякая воля пропала, и я следовал за ней, моей Карин, исполненный того же страха, как и памятным вечером у качелей. Сейчас, как и тогда, я знал только, что должен что-то совершить, но мой смятенный разум, как будто отделенный от меня, сник, как стебель цветка, с корнем выдранного из почвы.

Слухом услышите – и не уразумеете, подумал я, и очами смотреть будете – и не увидите. Господи помилуй!

У самой воды Карин остановилась и протянула ко мне руки.

– Алан, – сказала она, когда мы обнялись (я заметил, как под ее левым глазом бьется тоненькая жилка, отчего нижнее веко чуть подергивалось), – ты ведь знаешь?

– Да, – ответил я.

– И ты меня любишь, правда? Потому что иначе не можешь?

Во сне обычно говорят только правду – не то, как ты должен поступить, а то, что ты чувствуешь, сам того не сознавая. Ужасаясь своему знанию, я понимал, что радость обладания Карин и ее красотой затмевает в моей душе отторжение зла – бесчувственного, противоестественного зла. Карин не ставила меня перед выбором, но спрашивала, могу ли я ее отвергнуть. Я не мог.

Я молча начал ласкать ее и, раздевая, целовал ей губы, плечи, грудь и руки. В моих глазах она прочитала ответ. Полуобнаженная, она отступила от меня на шаг и посмотрела на меня с неописуемым восторгом и отчаянием.

– Подожди. Тогда подожди, – шепнула она.

С нарочитой торжественностью она разделась донага, швырнула одежду на песок, медленно сняла кольца – жемчужное обручальное и простое венчальное, – вложила их мне в карман, а потом, обхватив меня за шею, принялась меня целовать.

Был отлив, потому что песок у воды был сыпучий, мягкий и сухой. Мы опустились на песок – я как был, полуодетый, а она обнаженная. Всхлипывая от страсти и облегчения, я овладел ею под тихий плеск волн совсем рядом с нами.

Для Карин любовные утехи служили средством выражения чувств и настроений, с их помощью она отвечала на все. Сейчас ее ласки были элегией. В тусклом свете, под покровом туч, на обычно многолюдном, но теперь пустынном пляже, она принимала меня в себя, как море принимает заходящее солнце. Ее тело подо мной все глубже и глубже погружалось в мириады песчинок, скрывающих и обломки кораблекрушения, и выбеленные морем кости. Наши любовные утехи, полыхавшие алым пламенем заката, наконец вспыхнули, будто последний луч солнца. Я прижал ее к себе и воскликнул, задыхаясь и утопая в бурном водовороте экстатического наслаждения:

– Ах, любимая! Любовь моя!

Неподвижное море покрылось неестественной зыбью. В нем что-то тяжело зашевелилось, приближаясь к поверхности шагах в двадцати от нас. Нас окатило высокой волной, моя одежда промокла, ледяная вода захлестнула мои обнаженные чресла. Я вздрогнул, приходя в себя, и понял, что лежу на берегу, сжимая в объятьях Карин. Она повернула голову и, не дыша, недвижным взором уставилась на воду. Проследив за ее взглядом, я увидел, как из моря выходит…

Из морских глубин, слепо вытянув вперед руки и ковыляя на полусгнивших ногах, покрытых серыми ошметками разбухшей, изъеденной тлением плоти, вышла маленькая девочка.

Я стремглав бросился наутек, путаясь в одежде, спотыкаясь и падая, и вскарабкался на прибрежные дюны. Песок скрипел на зубах, глаза саднило. Я бежал в беспамятстве, не помня себя, и неожиданно сверзился с какого-то обрыва, в кровь ободрав лицо и руки, а потом потерял сознание.

Я очнулся в зарослях крапивы и ежевики. Из бесчисленных глубоких царапин и ссадин на лице и теле сочилась кровь. Я заполз в кусты, хватаясь голыми руками за стебли крапивы и рыдая от неизъяснимого, сверхъестественного ужаса, походившего на обычный страх не более, чем леопард похож на кота. Острый край ржавой консервной банки пропорол мне запястье почти до кости. Кровь хлынула струей.

Кровь, песок и грязь покрывали меня с головы до ног, одежда была разорвана в клочья. Я зарыдал и стал звать маменьку, умоляя ее помочь. Я дрожал от холода и от боли в расцарапанных руках и в распухшем, обожженном крапивой лице. Мало-помалу, как человек, приходящий в себя после долгих пыток, лишь для того, чтобы осознать, что он по-прежнему во власти своих мучителей, я вспомнил, где я и что мне привиделось. Наконец я выкарабкался из зарослей ежевики и встал под проливным дождем.

Ко мне целеустремленно направлялся какой-то человек. Мне хотелось убежать, но я не мог сдвинуться с места. Я закрыл лицо руками и стоял не шевелясь, пока меня крепко не взяли под локоть. Коренастый полицейский решительно повернул меня лицом к себе. Пошатнувшись, я прильнул к нему с криком:

– Уведите меня отсюда! Не позволяйте ей…

– Успокойтесь, сэр, – сказал полицейский. – Не волнуйтесь, я вам помогу. Как вас зовут, сэр?

– Десленд. Алан Десленд.

– Это ваша машина на обочине?

– Да.

– А вы, случайно, не приметили молодую женщину? Здесь, на пляже, или где-то поблизости?

– Ах, где она? Отведите меня к ней.

– Я же просил вас не волноваться, сэр. Она в больнице. Скажите, а что здесь произошло?

Тяжело опираясь на него, я заковылял к дороге. Рядом с моим автомобилем, у полицейской машины, стояли двое полицейских. Больше никого не было. Полицейские молчали. Один сел за руль, а второй достал пакет бинтов и перевязал мне запястье.

– Доставьте меня к моей жене, – сказал я. – Мне нужно ей помочь.

– К вашей жене? – переспросил полицейский и, не дождавшись моего ответа, холодно добавил: – Она в тяжелом состоянии.

– Знаю, – кивнул я. – Я должен немедленно с ней увидеться. Делайте со мной, что хотите, но, умоляю, поскорее отвезите меня к ней в больницу.

– Так вас в больницу и повезут, – заявил полицейский. – Для начала. Вам нужна медицинская помощь, сэр. Вы сильно поранились.

Я смутно помню, что было дальше. Мне помогли выбраться из машины и отвели в отделение неотложной помощи. Две молоденькие медсестры, молчаливые и почему-то испуганные, помогли мне раздеться и принесли пижаму и больничный халат. Помню какие-то лоханки с теплой водой, комочки ваты и антисептический раствор. Мне перевязали запястье, сделали укол.

– Прошу вас, отведите меня к жене, – настаивал я.

– Успокойтесь, успокойтесь, – повторяла медсестра.

С трудом сдерживая слезы, я продолжал их умолять.

Мы находились в небольшой отдельной комнате. Вошел врач, грузный молодой человек в белом халате и со стетоскопом на шее.

– Что ж, давайте-ка с вами разберемся, – без обиняков начал он, но я его оборвал:

– Отведите меня к жене, пожалуйста, я вас очень прошу. Или хотя бы скажите, как она.

– Ваша спутница? Она в тяжелом состоянии, – ответил он, холодно, как полицейский. – И вы наверняка сможете объяснить мне почему.

– Я объясню вам все, что угодно, но сначала отведите меня к ней, – воскликнул я в страшном волнении и, пытаясь подобрать слова поубедительнее, зачем-то добавил: – Я должен о ней заботиться.

– Может быть, но не сейчас, – ответил он и, не скрывая презрения, обратил нетерпеливый взгляд к медсестрам. – Ей вкололи успокоительное, она уснула. Судя по всему, вы о ней уже позаботились, хватит. А теперь помолчите, я обязан вас осмотреть.

Тревога и беспокойство окончательно лишили меня сил.

– Послушайте, скажите мне хотя бы, что с ней! – взмолился я.

Он сурово поглядел на меня и нехотя ответил:

– Она нагишом в беспамятстве брела вдоль дороги. Сердобольный водитель остановился, привез ее в больницу, мы вызвали полицию, а полицейские отправились обыскивать пляж. А вы ей не муж. Вы ее изнасиловали.

– Я – ее муж! – выкрикнул я и, пошатнувшись, едва не упал.

Врач усадил меня на стул:

– Если вы ее муж, то почему вы вступили с ней в половое сношение на берегу, в общественном месте, а потом бросили? А если она ваша жена, то где ее обручальное кольцо?

– Простите, доктор, – вмешался полицейский, сидевший в углу палаты. – Лучше, если эти вопросы будем задавать мы. Вашему пациенту еще не зачитали предупреждение о правах.

Врач пожал плечами и отвернулся.

– Уверяю вас, я – ее муж, и я ее не насиловал и не избивал, – сказал я. – Ради христианского милосердия, умоляю, отведите меня к ней.

– Что ж, полагаю, вреда от этого не будет, – ответил врач и повернулся к полицейскому. – Пойдемте с нами.

Мы вышли в больничный, пропахший лекарствами коридор.

Карин была одна в палате. У кровати сидела медсестра. Рука Карин лежала поверх одеяла, но лицо было полузакрыто простыней. Даже во сне дыхание Карин было быстрым и прерывистым. Я бросился к ней, но врач указал на два стула у двери:

– Посидите здесь. Я вернусь через пять минут.

– Сэр, я должен вас предупредить, – сказал мне полицейский, усаживаясь рядом. – Если она очнется, то я обязан записать ваш разговор. Для протокола.

Я кивнул. Мы сидели молча. Медсестра то и дело нервно косилась на меня, однако присутствие полицейского ее успокаивало. Прошло минут десять. Врач не возвращался.

– Вам лучше уйти, – прошептала медсестра.

Внезапно Карин открыла глаза, приподняла голову и выдохнула:

– Алан!

Я подошел к ней и взял за руку. Меня никто не остановил. Я поглядел на нее.

Лицо ее напоминало листья на сорванной ветром ветке ясеня – вялое, безжизненное, тусклое, будто маска, будто осколки Карин. Она смотрела на меня, не узнавая, и я сообразил, что мое имя она произнесла, не догадываясь о моем присутствии. Ее лицо, ее изумительное лицо лишилось былой красоты. Оно не было обезображено, но как-то неуловимо изменилось, превратившись в свое бледное подобие. Даже сейчас я не в силах об этом вспоминать. На миг мне почудилось, что меня обманывают и это не Карин, но потом я наклонился, поцеловал ее и, выпустив ее руку, отвернулся.

Полицейский легонько взял меня за локоть и повел к выходу. Мы подошли к двери, и тут Карин своим обычным голосом ясно произнесла:

– Mögst du nicht Schmerz durch meinen Tod gewinnen[123].

Я обомлел.

– Ich hatte kein Mitleid[124], – шепотом добавила она.

Больше она ничего не сказала. Мы вышли и сели на скамью в коридоре. Немного погодя, полицейский сказал:

– Простите, сэр, но на каком языке она говорила?

– На немецком. Она родилась в Германии.

– А вы не объясните мне, сэр, что именно она сказала?

– Ich hatte kein Mitleid. Буквально это значит: «У меня не было жалости».

– «У меня не было жалости». Спасибо, – кивнул он, записывая мои слова.

Мне дали болеутоляющее и снотворное, и ночь я провел в больнице, в отдельной палате. Наутро, вскоре после того, как я проснулся, пришла медсестра и сказала, что Карин ночью умерла.

Я не испытал потрясения и даже не осведомился о причине ее смерти. Для меня все это было концовкой пьесы, предсказуемой и ожидаемой.

Медсестра уставилась на меня, изумленная моей реакцией на печальное известие. Возможно, она думала, что я огорчусь, зальюсь слезами, начну задавать вопросы, винить докторов. Она сидела у кровати, не говоря ни слова, давая мне возможность собраться с мыслями и что-то ответить. Я молчал.

– Примите наши искренние соболезнования, мистер Десленд, – наконец произнесла она официальным тоном. – Это большое горе. Чуть позже доктор Фрейзер подробнее расскажет вам о ее кончине. Полагаю, сейчас вам хочется побыть одному.