Между тем, поиски и преследования продолжались. Леснику хотелось раздобыть дорогую птицу во что бы то ни стало. Неуловимость бугая начинала приводить его в азарт, а громкие ночные крики будили его среди ночи, дразнили и мучили, как недающийся в руки клад.

Он исходил болото вдоль и поперек, заглядывал в каждый уголок, замащивал сучьями топкие места, чтобы пробираться в самые недоступные крепи. Он выдумал надевать на ноги вместо сапог легкие лапти с подвязанными к ним снизу широкими дощечками для того, чтобы нога меньше проваливалась и грузла в трясинах. Он высматривал по берегам Болотянки многочисленные следы ног бугая, распознавал его тропинки и лазы, заприметил по ним те места, где бугай останавливался чтобы ловить рыбу, слышал не раз подозрительный шорох в тростниках, когда птица спасалась от него бегством, но ни разу не удалось ему увидеть ее перед собой. Он открыл, наконец, сторожевой лаз бугая, вырубил те кусты лозняка и выкосил ту осоку, которая защищала бугая в его наблюдательном пункте.

Но как ни хитрил охотник, бугай оказывался хитрее и осторожнее его.

Вначале июня, когда подсохли болотные хляби, как-то под утро Никите удалось пробраться в такое топкое болотце, куда до тех пор он боялся заходить. Здесь он наткнулся на один из бочажков Болотянки, густо заросший листьями водяных лилий и красивыми зелеными остреями стрелолиста. Посредине он увидал пловучий островок из стеблей камыша с большим гнездом посредине. Но гнездо было пусто. Ни выпи, ни птенцов не было в нем. Очевидно, по листьям кувшинок и лилий перебежали они на берег вслед за матерью, которая уводила их от преследователя. Вся поверхность островка была покрыта непереваренными костями лягушек и рыб.

Бугай по ночам стал бухать еще реже, не так громко и, как будто, среди камышей, более далеких от озера.

Старик начинал терять терпение и решил, было, бросить свои поиски, как вдруг новое дело бугая заставило его снова о нем думать.

Один раз под вечер десятилетний Санька, внук Никиты, в крови и слезах вбежал в избу. Левая щека его была изодрана в кровь, синий кровоподтек шел по виску от самого глаза, и правая рука пониже локтя была глубоко пробита, как будто ударом толстого шила.

С плачем рассказал, как он встретил на болоте возле Болотянки трех желтых птенцов, как хотел было, их словить и как вдруг из кустов бросилась на него большая желтая птица, как она исклевала ему лицо и руку, как он бросился от нее бежать без оглядки.

Анисья принялась охать и громко бранить бугая, а Никита только выспросил в точности внука, где с ним случилось несчастье, насыпал табаку в клочок бумажки, свернул папироску, закурил, потом снял со стены ружье и вышел.

За избой, оглянувшись опасливо кругом, он нагнулся, покрестил ружье, порох, патроны, прошептал какое-то заклинанье, плюнул через левое плечо, надвинул шапку на лоб и пошел в обход озера. До поздней ночи пропадал он где-то.

На заре после заката донеслись глухо один за другим два выстрела его двустволки, и снова все затихло. Выстрелы прозвучали где-то совсем далеко, со стороны Камышанского озера, что лежало в верстах шести к северу, и в которое впадала речка Болотянка.

Когда совсем стемнело, вернулся лесник домой, устало шлепая намокшими сапогами.

Анисья и Санька выбежали его встречать.

— Ну что, убил, дедушка? — закричал Санька с крылечка.

— Кто его убьет, лешего, — проворчал старик и угрюмо прошел в избу.

Молча повесил он ружье на стену и с этого дня не снимал его до самого июля.